Хирург из будущего - Федор Серегин

Он застыл, а потом его лицо расплылось в совершенно детской улыбке.

— Правда? Честно? Не шутите? А то я переживал, рецепт новый, сам придумал…

— Без шуток, — я смотрел на него. — Я однажды ел борщ в дорогом ресторане в Москве. Белые скатерти, серебро, официанты в перчатках. Борщ подавали в фарфоре с золотом. Но он был мёртвый. А этот живой, в нём душа есть.

Я не врал. Вспомнился ресторан «Ruski» в Москва-Сити, куда Сашка Горелов затащил меня отметить назначение на кафедру. Высота триста пятьдесят метров, борщ по рецепту XVIII века — безупречный и совершенно безжизненный, как экспонат в музее. А тут, в прокуренной кают-компании броненосца, борщ был живой. Как и всё вокруг.

Пётр про башню и ресторан, конечно, не понял, но про душу — понял. Засиял:

— Вот! Главное с душой! А то говорят подумаешь, кок. А без кока флот не флот. Голодный матрос воевать не станет, он до камбуза доползёт и сухарь стянет. А я ему борщ!

Матюшенко отложил ложку и вдруг сказал:

— А ты, Пётр, не только трепаться умеешь.

— Обижаете, товарищ командир! Я потомственный! Дед на «Двенадцати апостолах» камбузом заведовал. Правда, однажды перепутал соль с сахаром и накормил экипаж сладкой кашей с селёдкой, но это случайность. С кем не бывает?

Фельдман хохотнул. Даже Плесков чуть дёрнул уголком рта — по его меркам, громовой хохот.

— А между прочим, — Пётр стал серьёзным, — я чего пришёл-то. Вопрос у меня, товарищ Туманов. Может, пригодится.

— Какой?

— Про матроса одного. Кузьминых фамилия. Из новеньких, которых с миноносца перевели. Третий день от еды отказывается.

Я поднял бровь.

— В смысле отказывается?

— В прямом. Сухари грызёт, воду пьёт. А нормальную еду ни в какую. Я ему борщ, а он — «Не буду». Я спрашиваю — ты чего? Мясо свежее, овощи свежие, сметана. А он — «Я такое не ем». Может, больной? Вы ж врач…

— «Такое»? — Фельдман отложил ложку. — Что значит «такое»?

— Не знаю! Может, дворянских кровей? Я заметил он на всех странно смотрит. Будто мы не товарищи, а прислуга.

Матюшенко и Фельдман переглянулись. Я отодвинул тарелку.

— Расскажи подробнее. Что за матрос? Как себя ведёт?

— Странно! Сидит один, молчит. Ответит если, то сквозь зубы. И ест отдельно. Я сначала думал стесняется, а теперь понял — презирает.

Березовский, который зашёл во время разговора и слушал молча, сказал:

— Тот, кто не ест с товарищами, вероятно, не считает их товарищами.

— Вот и я о том! — Пётр кивнул. — Только борщ жалко. Хороший борщ, душевный, а он его в ведро…

— Где он сейчас? — спросил я.

— В кубрике. Спать ложится. Но я бы на вашем месте присмотрелся. У меня нюх на таких.

Я встал.

— Спасибо, Пётр. Борщ высший класс. Иди на камбуз и молчи о нашем разговоре.

— Есть! — он вытянулся, чуть не выронил поварёшку. — А завтра я что-нибудь ещё соображу. Может, кашу с изюмом? Или уху? У меня судак завалялся…

— Иди, Пётр.

Он исчез. Я повернулся к остальным.

— Что думаете?

— Повезло нам с наблюдательным коком, — сказал Фельдман. — Если Кузьминых офицер, переживший бунт… Среди тех, кого взяли с «Георгия» или перевели с миноносца, я его не помню. Уже подозрительно.

— С миноносца, — повторил я. — Кто-нибудь помнит его среди добровольцев?

Молчание.

— Значит, так, — сказал я. — Никакой самодеятельности. Ночью наблюдение. Попытается выйти на связь — берём. Нет — утром я с ним поговорю лично.

— Если вооружён? — спросил Матюшенко.

— Тогда по обстановке. Но сначала просто смотрим.

Все вышли. Я остался один и смотрел на остатки борща в тарелке. Настроение, которое только что выправилось, снова ушло в минус. Если на борту шпион, значит, враг не где-то за горизонтом, а уже здесь.

Наблюдение выставили той же ночью. Матюшенко дал трёх матросов из самых надёжных — тех, кто был с нами с первого дня. Один, молодой парень Седых, пошёл следить за кубриком Кузьминых. Второй, пожилой квартирмейстер, на корму — туда, где, по словам сигнальщика, можно подать сигнал на берег. Третий остался в резерве.

Я сидел на мостике в темноте, курил трубку и ждал. Час, второй. Ночь безлунная, море спокойное, только редкие всплески. Думал о том, как странно всё повернулось: вчера спасал людей на столе, сегодня ловлю шпионов. В ЧВК такое называлось «контрразведывательные мероприятия», и занимались ими обученные люди. Здесь же вся надежда на интуицию, кока Петра и трёх матросов без опыта слежки.

Около трёх ночи, когда уже казалось что ложная тревога, на мостик взлетел запыхавшийся Седых.

— Товарищ Туманов, — зашептал он, — он вышел. Пошёл к корме. В руках что-то тяжёлое, не разобрал.

Я вскочил.

— Поднимай остальных, только тихо. И передай Матюшенко быть наготове.

Через несколько минут мы крались к корме вдоль надстройки. Темнота, только смутные силуэты: Седых впереди, за ним квартирмейстер, ещё кто-то скользил вдоль леера. Двигались без фонарей, на ощупь.

На корме горел один фонарь — тусклый, закопчённый. В его свете я увидел человека. Он стоял на коленях у планширя, возился с сигнальным фонарём, прикрывал шторку ладонью, чтобы снаружи не заметили. Вспышки короткие, ритмичные. Азбука Морзе. Я не читал её с ходу, но этого и не требовалось. Человек на корме тайком подавал сигналы в открытое море в три часа ночи. Этого было довольно.

— Взять.

Матросы рванули. Кузьминых вскочил, опрокинул фонарь, выхватил револьвер. Но Седых ударил по руке, револьвер покатился по палубе. Через секунду Кузьминых уже лежал лицом в доски, квартирмейстер заламывал ему руки.

— Пустите! — прохрипел он. — Сволочи! Не имеете права! Я офицер!

Я поднял револьвер — казённый «Наган» с выгравированным номером. Такие выдавали только офицерам. В кармане у него нашли лист бумаги — шифровку, которую он не успел передать. Под робой, на груди, висел офицерский кортик. Он носил его как последнее доказательство своей принадлежности к другой касте.

— В кают-компанию его и позовите Матюшенко.

Через несколько минут собрались все: я, Матюшенко, Фельдман, Березовский, Плесков и Люлька. Кузьминых стоял на коленях, связанный, но голову держал прямо. На лице нет страха, только злоба и презрение.

— Обыскать ещё раз.

Ничего нового. Только кортик и револьвер.