Хирург из будущего - Федор Серегин

— Свет. Таз. Горячую воду. Инструменты прокипятить. Быстро.

Санитары засуетились. Люлька молча встала у изголовья. Я вымыл руки — щётка, зелёное мыло, спирт. Пальцы не дрожали. Это было единственное, что сейчас имело значение.

— Ты раньше ассистировала?

— Нет.

— Тогда делай, что говорю, и не падай в обморок. Если станет дурно — отойди к стене. Мне нужны руки.

— Я не упаду.

Я взял скальпель.

Лапаротомия. Разрез по белой линии живота. Кожа разошлась, я углубился в подкожную клетчатку. Кровь заливала поле, санитар промокал её тампонами. Брюшная полость была заполнена кровью.

— Тампонами. Убирайте.

Вошёл в брюшину. Брыжеечная артерия задета, тонкая кишка пробита в двух местах. Содержимое кишечника смешалось с кровью, запах ударил в нос такой, что я на секунду задержал дыхание.

— Физраствор. Промыть.

Промыл. Наложил зажим на артерию — кровотечение остановилось. Теперь кишка. Я иссек повреждённый участок, наложил анастомоз конец-в-конец. Шёлк, крохотные стежки, каждый узел с двойным захватом.

Прошёл час. Второй. Яшка лежал неподвижно, пульс то появлялся, то пропадал. Я влил ему остатки физраствора, но понимал — этого мало. Нет донорской крови, нет антибиотиков, нет ничего, что могло бы спасти его в моём времени.

На третьем часу пульс пропал. Я стоял с иглой в руке и смотрел, как его лицо становится серым, как губы синеют, как грудь перестаёт подниматься. Я сделал всё, что мог и этого оказалось мало.

Я отложил иглу.

— Время смерти четырнадцать часов двенадцать минут. Причина — острая кровопотеря вследствие проникающего ранения брюшной полости. Запишите в журнал.

Никто не ответил. Санитары молчали. Люлька стояла у стены, и я видел, как её рука, лежавшая на револьвере, чуть дрожит.

Я вышел в коридор и прислонился спиной к переборке. Руки чистые, вымытые, но всё равно в крови. Всегда в крови. Чиж умер. Матрос с «Бравого» умер. Яшка умер. У каждого врача есть своё кладбище, и моё пополнялось с пугающей скоростью.

— Туманов, — голос Люльки раздался за спиной.

Я не обернулся.

— Ты сделал всё, что мог.

— Все так говорят. И что толку то? Он мёртв.

— Он сам виноват. Если бы он не выстрелил…

— Виноват, — перебил я. — Он виноват. И конвоиры, которые открыли ответный огонь, — виноваты. И капитан, который отказался открыть трюм, — виноват. И ты, которая добила пленных, — виновата. И я, который не смог его спасти, — виноват. Только мёртвым от этого не легче.

Я обернулся. Она стояла, сжимая кулаки, и смотрела на меня с той самой колючей, резкой прямотой, которую я уже успел оценить.

— Ты странный человек, Туманов. Другие командиры не винят себя за каждую смерть.

— Я не командир… И каждая смерть на моём столе это мой личный провал.

Я оттолкнулся от переборки и пошёл на палубу. Мне нужен был воздух. И время подумать. Потому что это было только начало, и я знал дальше будет только хуже.

А ещё я думал о том, что на корабле нужен ещё один врач. Не санитар, не фельдшер, а полноценный доктор. Команда росла, а я не мог разорваться между лазаретом, штабом и высадками. Может, в Феодосии найдётся человек, готовый присоединиться.

А пока я стоял на палубе, смотрел на город, который только что стал нашим, и думал о том, какой ценой даются победы.

Я вышел на палубу после операции и долго стоял у леера, глядя на порт. Внизу кипела работа: матросы перегружали уголь с захваченного склада, таскали ящики с патронами, перекрикивались. Обычная суета после боя. Город замер — жители попрятались, только редкие фигуры мелькали в переулках, наблюдая издалека.

Я чувствовал себя выжатым до дна. Операция, смерть Яшки, неповиновение Люльки: всё наслоилось и превратилось в глухую, ноющую усталость. Я смотрел на суету внизу и думал: уголь мы захватили, оружие захватили, а что делать дальше всё ещё не знаем.

— Товарищ Туманов!

Глава 15

Кровь и уголь ч.2

Я обернулся. Ко мне быстрым шагом шёл Фельдман — всклокоченный, с горящими глазами, в одной руке какой-то листок, другой размахивает. За ним, чуть отставая, шагали Березовский и Плесков. У всех троих был вид, будто они только что открыли философский камень.

— Вы только посмотрите! — Фельдман сунул мне листок. — Это то, что нам нужно!

Листок был мятый, с неровными краями, но текст на нём отпечатан чётко: «Товарищи рабочие! Бросайте работу! Выходите на улицы! Долой самодержавие!» Дальше шёл мелкий шрифт, но я не стал вчитываться.

— Что это?

— Листовка! — Фельдман сиял. — Одесские товарищи печатали. Я раздобыл, да всё не было времени показать. Смотрите — это же гектограф! Простейшая технология: желатин, глицерин, чернила. Можно печатать до ста копий с одной формы! Мы можем наладить выпуск прямо здесь, в порту!

Я перевернул листовку в руках. Идея была чертовски верной, и я мысленно обругал себя за то, что сам до неё не додумался. В Одессе мы только говорили, и слова рассеивались как дым. А здесь можно было наладить целую типографию — кустарную, примитивную, но свою.

— Это хорошо. Очень хорошо. А чернила? Бумага?

— Бумагу найдём в портовой конторе, — вставил Березовский. — Чернила тоже. Желатин нужно покопаться в аптечных складах, но это решаемо.

— Нужен текст, — я повертел листовку. — Не такой, как здесь — слишком общий. Нам нужно написать о том, что произошло здесь. Что мы захватили уголь и оружие. Что мы не пираты, а освободители. Что мы призываем рабочих создавать свои советы.

— Я напишу! — тут же вызвался Фельдман. — Я умею. У меня опыт.

— Хорошо. Тогда за дело. Найдите помещение в порту, чтобы недалеко от кораблей. Организуйте людей. И… — я осёкся. В голову пришла мысль, которую я не мог не высказать. — Нам нужна газета. Не просто листовки, а регулярное издание. Что-то вроде «Искры», но для матросов. Чтобы каждый член экипажа мог прочесть или хотя бы послушать, если неграмотный. Чтобы там были новости с берега, сводки, приказы штаба.

— Газета… — Фельдман замер, и я видел, как его глаза загораются ещё ярче. — Это же колоссально! Это будет орган революции на флоте! Печатный орган!

— Все так, но к этому вопросу нужно будет подойти серьезнее.

— Предлагаю обсудить все вместе после дел.

— Так