Хирург из будущего - Федор Серегин

— В порту стоит транспорт с углём. Мы его заберём.

— А если не отдадут?

— Тогда возьмём сами.

По толпе прокатился одобрительный гул. Я поднял руку, и всё стихло.

— Дальше оружие. Нам нужны винтовки, патроны, револьверы, в общем всё, что можно передать рабочим дружинам на берегу. Потому что революция не победит на море. Она победит на суше, в портовых городах, руками рабочих. Мы должны стать для них Плавучей базой: арсеналом, госпиталем, штабом. Мы ядро, вокруг которого объединятся другие.

— А куда потом? — выкрикнул кто-то с кормы. — Захватим Феодосию, и дальше что?

— Дальше Николаев, Херсон, Ростов-на-Дону. Пойдём вдоль берега и будем поднимать людей. Но сначала Феодосия. Шаг за шагом. Нельзя выиграть войну одним сражением.

Вопросы посыпались со всех сторон. Молодой матрос с разбитым носом выкрикнул:

— А если нас предадут?

— Запомните: предают не корабли. Предают люди. Наша задача сделать так, чтобы таких людей было как можно меньше. Чтобы каждый матрос знал: он не пешка, не расходный материал, а равный среди равных. Тогда предателей не будет.

— А что с теми, кто уже предал? — выкрикнула Люлька, глядя на меня в упор. — С теми, кто хотел нас сдать?

— Таких больше нет и не будет. Мы не каратели, мы революционеры. Но если кто-то попытается ударить в спину — ответ будет мгновенным и суровым.

— Правильно! — крикнул кто-то, и его поддержали.

В разгар шума вдруг раздался голос, которого я ещё не слышал, — с петушиным надрывом:

— Товарищ Туманов! А в Феодосии этой кормить будут? А то у нас борщ-то тово… этим же борщом кормить будут, что в Одессе давали? А то я как вспомню, так меня аж передёргивает!

По толпе прокатился смех. Я повернулся на голос и увидел молодого парня, круглолицего, конопатого, в поварском колпаке, который он, видимо, так и не снял после камбуза. Кок.

— Тебя как зовут, товарищ?

— Пётр я. Кок. Ну, повар то есть. Я тут это… кашеварю. Каша, борщ там, всё такое. А только, знаете, товарищ Туманов, у меня ж тут такая оказия вышла — мясо-то тово… ну, вы понимаете. И я вот думаю: а вдруг в Феодосии этой опять тухлятину подсунут? Я ж не могу людей травить, у меня ж душа болит! Я ж могу из чего угодно сварить — из топора там, из подмётки, из старого фала. Но всё-таки хочется, чтоб по-человечески!

Смех стал громче. Кто-то крикнул:

— Петька, ты у нас золото! С топора кашу сваришь мы тебе орден выпишем!

— А что? — Пётр повернулся на голос. — И сварю! Топор только дайте, и крупы чуток. И соли. И сала кусочек. Ну, и воды, само собой. Эх, была бы ещё морковка…

Он мечтательно закатил глаза, и толпа уже откровенно хохотала. Я усмехнулся.

— Не бойся, Пётр. В Феодосии борщ будет хороший. Если местные власти не позаботятся, мы сами позаботимся. Уж я прослежу.

— Вот это я понимаю! — Пётр просиял. — Тогда я за вас, товарищ Туманов, хоть в огонь, хоть в воду! И кашу сварю, будьте уверены! С топора! Или даже с двух топоров!

Смех перешёл в одобрительный гул. Кто-то крикнул: «Петька, ты наш агитатор!» Пётр поклонился, сдёрнув колпак, и толпа снова взорвалась хохотом.

Я поднял руку, и когда шум улёгся, сказал:

— Вот видите, товарищи. Даже вопрос о борще это важный вопрос. Потому что он о том, как мы будем жить. Будем ли мы жрать гнильё, как при офицерах, или будем есть по-человечески. И ответ зависит только от нас. Мы сами решаем свою судьбу. Сами добываем себе еду. Сами выбираем, куда идти и с кем драться. Мы свободные люди. И никто больше не будет решать за нас.

Толпа взорвалась криками «ура». Я дал им покричать, потом снова поднял руку.

— Всё, товарищи. Скоро Феодосия. Отдыхайте, проверьте оружие и помните: мы не просто бунтовщики. Мы ядро будущей революционной эскадры. И пусть те, кто нас боится, дрожат в страхе. А те, кто нас ждёт — верят!

Матросы расходились, переговариваясь. Пётр ещё что-то рассказывал окружившим его товарищам, размахивая колпаком, и до меня долетали обрывки — про морковку, про сало и про то, что «при офицерах такого не позволяли, а теперь можно и поговорить по-человечески».

Я спустился с банкетки и встретился взглядом с Люлькой. Она смотрела с тем же оценивающим прищуром, не восхищение, а уважение.

День на эскадре тянулся медленно, как это всегда бывает в море, когда корабли идут заданным курсом и от людей требуется лишь поддерживать ход. Я провёл его в лазарете: осматривал раненых, менял повязки, проверял швы.

Пожилой матрос с простреленным плечом спросил, скоро ли берег. Я ответил скоро. Он кивнул и отвернулся к переборке. Ни жалоб, ни стонов — просто терпение, к которому я уже начал привыкать. Эти люди были сделаны из другого теста. Они не ждали чуда. Они ждали приказа.

К полудню я вышел на палубу. Солнце стояло высоко, море было спокойным, и эскадра шла ровным строем: «Потёмкин» в центре, «Георгий Победоносец» справа, миноносец № 267 слева. Три корабля, три красных флага, больше тысячи человек. Я стоял у планширя и смотрел на эту картину, пытаясь запомнить её.

На баке работали матросы — чинили такелаж, драили палубу. Кто-то пел песню, и голос уносило ветром, оставляя только обрывки мелодии. Я прислушался: «Раскинулось море широко» — та же песня, что пели артиллеристы в трактире «Тихий океан» во Владивостоке. Тогда мы поминали погибших после Цусимы. Теперь она звучала иначе — не как похоронная, а как гимн тем, кто выжил.

На корме Фельдман и Березовский о чём-то спорили вполголоса. Я подошёл ближе и услышал обрывок:

— Ты понимаешь, что после Феодосии нам придётся решать, кто мы такие? — говорил Березовский. — Мы уже не просто бунтовщики. Мы политическая сила. И с нами будут считаться, или нас уничтожат.

— Вот именно поэтому мы должны идти до конца! — отвечал Фельдман, размахивая руками. — Мы должны показать, что революция неизбежна! Что народ готов!

— Народ готов жрать гнилое мясо, — возразил Березовский. — Народ готов терпеть. А вот когда народ перестаёт терпеть тут и начинается самое страшное.

Я не вмешивался. Они оба были правы,