Хирург из будущего - Федор Серегин

Матюшенко я нашёл на мостике. Он стоял у штурвала, наблюдая за горизонтом, и лицо у него было спокойным. Теперь это было лицо командира.

— Как настроение? — спросил я.

— Нормально. Команда спокойна. Миноносец на связи. С «Георгия» докладывают — порядок.

— Хорошо.

Он помолчал, потом спросил:

— Ты вчера серьёзно говорил? Насчёт того, что мы можем умереть?

— Серьёзно.

— И тебе не страшно?

— Страшно конечно, но я привык.

— Привык к страху?

— Привык делать то, что должен, несмотря на страх.

Он кивнул. Мы стояли рядом, глядя на море.

Люльку я встретил на нижней палубе. Она сидела на перевёрнутом ящике и точила штык — методично, размеренно, как будто это была медитация. Я присел рядом, закурил трубку. Она не обратила внимания, продолжая своё занятие.

— Готовитесь к завтрашнему дню? — спросил я.

— Всегда готова, — ответила она, не поднимая головы.

— Я не про штык. Я про то, что будет после Феодосии.

Она перестала точить и посмотрела на меня.

— После Феодосии будет Николаев. Потом Херсон. Потом Ростов. А потом мы дойдём до Петербурга. Или умрём по дороге.

— Вы уверены, что дойдёте?

— Я уверена, что мы попытаемся. И этого достаточно.

Я кивнул. В её словах была та самая непоколебимость, которую я видел у бойцов в ЧВК — у тех, кто уже потерял всё и поэтому не боялся потерять остальное. Она была опасным человеком. Но она была нашим человеком.

Стемнело. Я вышел на палубу. Звёзды были крупными и яркими. Где-то далеко угадывалась тёмная полоса берега.

Я стоял и смотрел в ту сторону, думая о том, что завтра всё изменится. Уголь. Оружие. Митинг. Люди, которые ждут нас на берегу, и люди, которые будут в нас стрелять. Всё это будет завтра. А пока тишина, звёзды над мачтами и чёрное море за бортом, обещающее либо жизнь, либо смерть. Либо победу, либо забвение.

Я докурил трубку и спустился в каюту. Нужно было поспать хотя бы несколько часов. Завтрашний день обещал быть долгим.

Через пару часов меня разбудил Матюшенко и позвал наверх.

Он поднёс к глазам бинокль и долго вглядывался в темноту, потом опустил его и негромко произнёс:

— Там.

Я взял бинокль. Сначала ничего не видел — только чёрное море и чёрное небо. Но потом различил на горизонте несколько тусклых огней. Они мерцали, как угольки в золе.

— Феодосия, — сказал я.

— Да. Порт и несколько судов на рейде. Огни еле горят — видно, город спит.

Я опустил бинокль и посмотрел на часы. Чуть больше полуночи. Через несколько часов начнёт светать, и мы войдём в порт. Всё, что я планировал, всё, о чём мы спорили, завтра должно стать реальностью.

Матюшенко словно прочёл мои мысли:

— Волнуешься?

— Волнуюсь конечно, но это нормально.

— Что будет, если не получится?

Я помолчал, потом ответил:

— Тогда мы умрём. Но это будет завтра. А сегодня мы ещё живы.

Он усмехнулся:

— Ты всегда так говоришь.

— А зачем ты спрашиваешь? Все будет как будет, и никак иначе.

Мы стояли рядом на мостике броненосца, который завтра войдёт в порт под красным флагом. Где-то сзади, на «Георгии», тоже бодрствовали. Справа, на миноносце, несли вахту. Эскадра шла в темноте, без огней, ориентируясь только по звёздам и по тусклым мерцающим точкам на горизонте.

Я спустился с мостика и пошёл на корму. Там, как я и ожидал, стояла Люлька. Она курила, глядя в темноту, и папироса в её пальцах была похожа на маленький красный маячок.

— Не спится?

— Вы уже спрашивали. Ответ тот же.

— Ах да, ночь… Тогда другой вопрос. О чём думаете?

Она повернулась ко мне. В темноте лицо было почти неразличимо, только глаза блестели в свете редких фонарей.

— Думаю о том, что завтра всё изменится.

— В лучшую или в худшую сторону?

— В любую. Главное, что изменится.

Я кивнул. Она была права. Всё, что мы делали последние дни: бунт, Одесса, «Немой бой», создание штаба — всё это было подготовкой к завтрашнему дню. К моменту, когда эскадра войдёт в порт и мы увидим, кто нас ждёт: союзники или враги.

— Вы боитесь? — спросила она вдруг.

— Боюсь, но не за себя.

— За кого же?

— За всех. За вас. За Матюшенко. За Фельдмана, Березовского, Плескова. За кока Петра, который больше всего на свете хочет сварить нормальный борщ. За тех матросов, которые завтра пойдут на высадку. За тех, кто останется на кораблях. За тех, кто ждёт нас на берегу. За всех.

Она помолчала, потом сказала тихо:

— Вы странный человек, Туманов. Другие офицеры боялись бы за свою шкуру. А вы боитесь за всех.

— Я не офицер, — напомнил я.

— Да. Вы врач. Врач, который боится за пациентов.

— А вы революционерка, которая боится за товарищей. Это одно и то же.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом отвернулась к морю. Мы стояли рядом, не разговаривая, и каждый думал о своём. О том, что нас ждёт либо победа, либо смерть. И о том, что третьего не дано.

Звёзды медленно бледнели. На востоке начинало сереть. Я поднял голову, посмотрел на светлеющее небо и сказал:

— Пора.

Я поднялся на мостик и попросил Матюшенко дать сигнал: «Боевая готовность. Приготовиться к высадке». По палубе прокатился топот ног. Матросы занимали боевые посты, проверяли винтовки, строились у шлюпок. Красный флаг на мачте развернулся во всю ширь.

Я стоял на мостике и смотрел на приближающийся берег.

Глава 14

Кровь и уголь ч.1

Рассвет уже пробивался сквозь утренний туман, когда «Потёмкин» начал входит в порт Феодосии. Я стоял на мостике и смотрел как проступают белые домики на склонах холмов, колокольня греческой церкви, приземистые пакгаузы у причалов. Город и порт спали. Только дозорный катер лениво покачивался у брекватора, и его вахтенный, завидев броненосец, замер с отвисшей челюстью.

— Сигнальщик, — негромко произнёс я. — Передать на «Георгий»: «Блокировать вход в гавань с южного створа. Без приказа никого не выпускать и не впускать». На миноносец: «Перекрыть фарватер. Маневрировать на малом ходу, быть готовыми к перехвату».

Он застучал ключом. Я смотрел, как «Георгий