Хирург из будущего - Федор Серегин

знаю? Не из учебников, не из рассказов деда. Это знание было чужим — таким же, как вкус махорки, как имя Морозова, как шрам на лбу у Дурново. Память прадеда снова дала о себе знать, и её голос звучал громче обычного.

— Чего замер? — Люлька подошла и закурила папиросу. — У тебя лицо, будто привидение увидел.

— Привидение… Можно и так сказать.

— Что ты задумал?

— В порту должен быть пароход, — слова снова сорвались с языка раньше, чем я успел их обдумать. — «Мария». На нём груз оружия — винтовки, патроны, револьверы. Предназначался для севастопольского гарнизона. Он здесь. Я знаю это.

Люлька прищурилась:

— Откуда?

— У меня есть источники, — ответил я резче, чем собирался. Именно эту резкость я хотел показать — маску, за которой пряталась тревога. Тревога от того, что я знаю то, чего знать не должен.

Люлька хотела возразить, но я уже подозвал Плескова:

— Товарищ Плесков, вы пойдёте со мной и Людмилой. Пароход «Мария» стоит где-то здесь. Найдёте — доложите. Мы должны перехватить его до того, как он попытается уйти.

Плесков молча кивнул.

— А ты? — Люлька подняла бровь.

— Иду с вами.

— Думаешь, мы сами не справимся?

— Думаю, тебя нужно контролировать.

Она усмехнулась, но не возразила. Через минуту мы уже грузились в шлюпку, оставляя позади суету угольной погрузки. Солнце поднялось выше, туман рассеялся, и в его лучах блеснул борт парохода у дальнего пирса. На корме виднелась надпись: «Мария».

— Вон она, — сказал Плесков.

Я почувствовал, как внутри что-то сжимается. С каждым взмахом вёсел мы приближались к развязке.

— Правее, — скомандовал я гребцам. — Подходим к борту. Приготовиться к абордажу.

Шлюпка ткнулась в борт парохода, и я первым ухватился за штормтрап. Палуба «Марии» встретила нас тишиной — ни души, только пар из трубы да лёгкая дрожь корпуса. Машина работала на холостом ходу, готовая в любой момент дать ход. За мной поднялись Люлька, Плесков и ещё два десятка матросов, все вооружённые, все насторожённые. Я обернулся к своим:

— Без команды не стрелять. Плесков, за мной. Люлька, прикрываешь.

Она кивнула, и я заметил, как её пальцы нервно поглаживают рукоять револьвера. Это мне не понравилось.

Капитан вышел навстречу из рубки. Пожилой, с седыми усами и выцветшими глазами, он двигался медленно, но без страха. По тому, как он держался, я понял: старый служака, из тех, кто не гнётся.

— Кто вы такие? — спросил он спокойно. — И по какому праву поднимаетесь на борт?

— Восставшая эскадра Черноморского флота. У вас в трюме груз оружия для севастопольского гарнизона. Мы его реквизируем.

Капитан побледнел, но взгляда не отвёл:

— Я подчиняюсь военному ведомству. Груз опечатан. Без предписания я не могу…

— Ваше предписание это три корабля с орудиями главного калибра. Откройте трюм, это не просьба.

Он помолчал, и я видел, как у него на виске бьётся жилка:

— Я давал присягу и я не открою трюм. Делайте, что должны.

Люлька дёрнулась вперёд, выхватывая револьвер, и я успел перехватить её за запястье за секунду до выстрела.

— Убери! Мы не убийцы.

Она посмотрела на меня с яростью, но револьвер опустила. Капитан, казалось, чуть расслабился — и в этот момент из-за моей спины раздался крик. Молодой матрос Яшка, чей брат, как я слышал, погиб в застенках охранки, вырвался вперёд и, не целясь, выстрелил капитану в грудь.

— За брата! Сволочь!

Капитан рухнул на палубу, и в ту же секунду всё взорвалось. Охрана парохода — человек пять или шесть — открыла ответный огонь из ружей, спрятанных за надстройкой. Загремели выстрелы, засвистели пули. Яшка, всё ещё стоявший с револьвером в руке, схватился за живот и осел на палубу с тихим стоном.

— Все в укрытие! Плесков, Люлька — огонь по надстройке! Остальным за мной!

Перестрелка была короткой, но яростной. Охрана дралась отчаянно, хоть и уступала в числе. Через несколько минут последний солдат лежал на палубе с простреленной головой. Капитан был мёртв. С нашей стороны четверо раненых, в том числе Яшка, который всё ещё держался за живот, и кровь текла сквозь пальцы.

Я приказал прекратить огонь и начать перевязку. Матросы опускали винтовки, оглядывая палубу. И тут я увидел то, от чего потемнело в глазах: Люлька и несколько человек из её группы добивали раненых конвоиров. Выстрелы звучали методично, один за другим, как будто кто-то забивал гвозди.

— Прекратить! — заорал я. — Я сказал, прекратить!

Люлька обернулась. Лицо бледное, но спокойное, в глазах тот самый огонь, который я уже видел ночью на корме.

— Они бы не пощадили нас. Если бы мы попали к ним нас бы повесили без суда.

— Мы не они! Мы революционеры! Мы воюем с системой, а не с пленными! Если ты этого не понимаешь — ты ничем не лучше тех их!

Она ничего не ответила, только сплюнула на палубу и отвернулась. Я стоял, глядя на убитых, и чувствовал, как внутри закипает ярость — не на Люльку, а на самого себя. Я думал, что контролирую ситуацию. Думал, что мой авторитет непререкаем. А теперь видел, что это не так. Мои приказы исполняли, когда они совпадали с тем, что люди хотели делать сами. А когда не совпадали — их просто игнорировали.

Я опустился на колени рядом с Яшкой. Он дышал тяжело, прерывисто, и кровь уже не текла — она пульсировала толчками, яркая, алая. Брыжеечная артерия. Без операции он умрёт через полчаса.

— Носилки. Всех раненых на борт. Яшку в лазарет. Передайте на «Потёмкин»: пусть готовят операционную.

Я посмотрел на Люльку. Она стояла у борта, глядя в море, и курила, пуская дым через нос.

— Ты мне нужна в операционной.

— Я ассистировать не умею.

— Научишься. Пошли.

Она помолчала, потом кивнула и двинулась за мной к шлюпке. Я не знал, сможет ли она держать себя в руках. Но сейчас мне было всё равно. У меня был раненый, у меня была работа. Обо всём остальном: о неповиновении, о ярости, о чувстве собственного бессилия — я подумаю потом.

Лазарет «Потёмкина» встретил меня запахом карболки и крови. Двенадцать коек, операционный стол в центре, аптечный шкаф. Кто-то из санитаров уже навёл здесь порядок после бунта.

Яшку переложили на стол. Он был без сознания, лицо серое, пульс нитевидный. Пуля прошла навылет через брыжейку,