Хирург из будущего - Федор Серегин

Матюшенко слушал, не перебивая.

— Ты хороший командир, Афанасий. Команда тебе верит и я тебе верю. А я людей насквозь вижу. Я бы не пошёл за тем, в ком не уверен.

— Ты странный человек, Туманов, — сказал он после паузы. — Говоришь, как профессор какой-то, или как поп. Только попы про Бога, а ты про людей.

Я усмехнулся:

— Я просто много читал.

— Врёшь ведь.

— Вру, — согласился я. — Но это не отменяет того, что сказанное чистая правда.

Он помолчал, потом вдруг спросил:

— А что будет, если у нас не получится? Если Феодосия не примет? Если эскадра вернётся?

— Тогда мы умрём. Но умрём с честью. Как люди, которые боролись за свою свободу. А не как рабы, которые жрали гнилое мясо.

Матюшенко долго смотрел на меня, потом медленно кивнул:

— Ладно. Будь по-твоему.

Я поднялся:

— Иди спать. Завтра тяжёлый день.

— Ты тоже.

Я пошёл к трапу, но у двери обернулся:

— И вот ещё что. Ты не простой матрос. Ты командир эскадры, не забывай об этом.

Он ничего не ответил, но я видел, как его спина чуть выпрямилась.

В каюте сон не шёл. Слова Матюшенко вертелись в голове: человек, на которого сейчас смотрит вся Одесса, напуган так же, как и любой из нас. Просто он лучше это скрывает. Как и я. Как и любой, кто берёт на себя ответственность за чужие жизни. Я закрыл глаза. Завтра нужно будет много говорить, убеждать, спорить. А пока тишина и я волен ей насладиться, не ностальгирая по старой жизни. Только звёзды над мачтами и чёрное море за бортом. И где-то впереди Феодосия, о которой я знаю лишь то, что читал в книгах, которые напишут уже после моей второй смерти.

Утро началось с того, что я собрал всех в кают-компании. Не дожидаясь завтрака, послал вестового за Матюшенко, Фельдманом, Березовским, Плесковым и Люлькой. Когда они вошли — заспанные, хмурые, переглядывающиеся, — я уже стоял у карты Чёрного моря, висевшей на переборке.

— Садитесь, товарищи. Разговор будет долгий.

Они расселись. Матюшенко во главе стола, как и положено командиру. Люлька у двери, готовая выскользнуть при первой необходимости. Фельдман устроился ближе к свету, поправляя запотевшие от утренней сырости очки. Березовский тяжело опустился на стул, скрестив руки. Плесков сел последним, привалился спиной к переборке и сразу закрыл глаза — но я знал, что он слушает.

— Итак, — я постучал пальцем по карте. — Мы идём в Феодосию. Примерно двести пятьдесят миль, при нашем ходе — чуть больше суток. За это время нужно решить несколько вопросов. Первое: как войти в порт. Второе: где взять уголь. Третье: где взять оружие. Четвёртое: что делать с миноносцем.

— А что с ним не так? — Фельдман поднял голову.

— С ним всё так. Вопрос в том, уверены ли мы в его команде.

Березовский хмыкнул:

— Вот это правильный вопрос и я как раз хотел его поднять. Миноносец присоединился к нам не от хорошей жизни. Они увидели, что мы перебили офицеров, и решили не рисковать. Это не убеждённость, это страх. А страх плохой союзник.

— Ты предлагаешь их разоружить? — спросил Фельдман.

— Я предлагаю не делать вид, что у нас всё в порядке. Конкретно я бы перевёл туда часть наших людей, кому мы доверяем, и забрал оттуда тех, кто может выкинуть фортель. Хотя бы на время.

— То есть ты хочешь разбить команду? — в голосе Фельдмана зазвенело возмущение. — Это не по-товарищески!

— А по-товарищески — это когда тебе в спину стреляют? — Березовский повысил голос. — Ты всё о высоких материях думаешь, а я о том, как до Феодосии дойти и не сдохнуть по дороге.

— Товарищи, — Матюшенко поднял руку, и все замолчали. — Давайте по порядку. Семён Семёнович, что думаешь?

Я взял паузу. Все взгляды скрестились на мне.

— Думаю, правы оба. И Березовский, который хочет безопасности, и Фельдман, который хочет сохранить единство. Но есть третий путь.

— Какой? — Люлька подалась вперёд, и я увидел в её глазах знакомый острый блеск.

— Мы пойдём на миноносец сами, все вместе. Проведём агитацию, поговорим с командой, узнаем, чем они дышат. А потом предложим добровольную ротацию: кто хочет перейти на «Потёмкин» — милости просим. Кто хочет остаться — остаётся. И отправим туда пятерых наших для укрепления команды.

— А если они не согласятся? — спросил Березовский.

— Тогда мы узнаем об этом сейчас, а не в бою. Лучше здесь, в открытом море, чем когда на горизонте покажется эскадра Кригера.

Плесков открыл глаза всего на секунду, но этого хватило, чтобы произнести:

— А если кто-то попытается саботаж устроить?

— Тогда примем меры, но сначала дадим людям шанс. Мы не офицеры, чтобы наказывать без разбора. Мы революционеры и должны быть лучше их.

Люлька усмехнулась:

— Красиво говорите, товарищ Туманов. Прямо как на митинге.

— Это не митинг, а совещание штаба. И я жду от вас не аплодисментов, а предложений.

Она чуть покраснела, но не отвела взгляда. Фельдман воспользовался паузой:

— А что насчёт Феодосии? Как войдём в порт? Там береговая охрана, жандармы могут открыть огонь.

— Могут, но не откроют. Мы войдём под красным флагом, без выстрелов. Сначала диалог, потом сила. Если власти Феодосии увидят, что мы готовы к переговорам, они не станут рисковать. Они знают, что нас поддержат рабочие.

— А если не поддержат? — не унимался Фельдман.

— Тогда будем действовать по обстановке. Но сначала уголь. Без топлива мы просто мишень. В порту должны быть корабли с углём. Мы захватим такой и будет нам уголь на всю эскадру.

— А оружие? — спросил Березовский.

— На рейде стоит пароход «Мария». На нём груз винтовок и патронов, предназначенный для Севастополя. Мы его перехватим.

— Откуда ты знаешь? — Люлька прищурилась.

— У меня есть источники. Этого пока достаточно.

Она хотела возразить, но Матюшенко опередил:

— А что с людьми? Сколько матросов пойдёт на высадку?

— Сто человек, вооружённых. Остальные останутся на борту, чтобы в случае чего открыть огонь. Но до этого, я надеюсь, не дойдёт.

— А кто пойдёт на берег? — спросил Фельдман.

— Ты пойдёшь. Умеешь говорить с людьми.