Хирург из будущего - Федор Серегин

По толпе прошёл ропот. Кто-то выкрикнул:

— Сколько их?

— Достаточно, чтобы разнести нас в щепки, если они откроют огонь.

Ропот усилился, матросы загудели. Я подождал, пока стихнет, и продолжил:

— Но я здесь не для того, чтобы вас пугать. Я здесь, чтобы сказать: они не будут стрелять. На тех кораблях такие же матросы, как и вы. Они едят тот же гнилой борщ, получают те же плети, ненавидят тех же офицеров. Они наши братья.

— Откуда ты знаешь⁈ — выкрикнул кто-то из середины толпы, кажется, тот самый молодой матрос, что рвался добить раненого офицера.

— Я знаю, потому что сам был на их месте! — рявкнул я, и толпа снова притихла. — Я служил на «Бравом», прошёл Цусиму, видел, как матросы умирают за царя, которому на них плевать. И я знаю: когда они увидят наш красный флаг, они не откроют огонь. Потому что этот флаг — он и их тоже. Просто они ещё не поняли.

— А если всё-таки откроют? — спросил Матюшенко у меня за плечом.

— Тогда мы примем бой, — ответил я спокойно. — Но сначала мы сделаем всё, чтобы этого не случилось.

Я обвёл глазами толпу. Они слушали внимательно, напряжённо. Каждое слово имело значение.

— План такой. Завтра на рассвете мы выходим из Одессы. Идём прямо на эскадру под красным флагом без попытки атаковать. Мы должны показать, что мы не пираты и не бунтовщики, а революционные моряки, которые борются за свои права. И когда они это увидят, они присоединятся.

— А если не присоединятся? — выкрикнула Люлька. Она стояла, скрестив руки, и смотрела с вызовом. — Если просто пройдут мимо? Или откроют огонь? У вас есть запасной план, товарищ Туманов?

— Запасной план всегда есть, — ответил я, не поведя бровью. — Но он вам не понравится.

— А именно?

— Обстрелять Одессу и уйти в Румынию, — сказал я с ледяным спокойствием. — Как предлагают некоторые.

Люлька вскинулась. По толпе прокатился смешок — видимо, матросы уже поняли, кого я имею в виду. Я не дал ей ответить:

— Но я считаю, что обстрел города это глупость и преступление. В Одессе живут рабочие, их жёны, их дети. Те самые рабочие, которые вчера бесплатно грузили нам уголь. Если мы откроем по ним огонь, мы потеряем всё. Мы станем врагами для тех, кто мог бы стать союзниками. Мы станем теми, кого сами свергли.

— Правильно! — крикнул кто-то из матросов, и его поддержали.

Я продолжал:

— Но это не значит, что мы будем сидеть сложа руки. Завтра мы должны быть готовы ко всему. Поэтому я приказываю: орудийным расчётам занять места, но без команды не стрелять. Если эскадра откроет огонь — ответим. Если нет — мы пройдём сквозь строй под красным флагом, и тогда нас станет больше.

— А с чего такая уверенность? — спросил Березовский, подавшись вперёд. — Вы сказали, что к нам присоединятся другие корабли. Откуда такая уверенность?

— Я не уверен, — честно ответил я. — Но среди матросов эскадры есть наши товарищи. Они ждали сигнала, и наш красный флаг будет этим сигналом.

— А если офицеры попытаются помешать? — продолжал допытываться Березовский. — Они же не сдадутся просто так.

— Тогда мы поднимемся на борт и поможем товарищам разоружить офицеров, — сказал я жёстко. — Без лишней крови, если возможно. Но если кто-то попытается сорвать восстание — пусть пеняет на себя.

Толпа загудела. Вопросы посыпались со всех сторон, люди перебивали друг друга, кричали, махали руками. Я отвечал коротко, прямо, стараясь не уходить в дебаты. Люлька попыталась вставить что-то про решительные действия, но её перебил старый матрос с нашивками квартирмейстера:

— А куда потом? Ну, присоединится корабль или два, и что дальше? Куда пойдём?

— Сначала в Феодосию, — ответил я. — Пополним запасы. Потом дальше. Нам нужно оружие, топливо, связь с берегом. Но главное — ядро, вокруг которого объединятся другие корабли. «Потёмкин» станет этим ядром. Мы создадим Плавучую базу революции — и тогда с нами будут считаться. И царь, и его адмиралы.

Тишина. Потом одинокие хлопки, быстро переросшие в овацию. Это был не триумф, а скорее выражение готовности идти за тем, кто знает, что делать. Матюшенко подошёл и тихо спросил:

— Ты это всё серьёзно?

— Абсолютно, серьёзно как никогда в жизни.

Я дождался, пока овация стихнет, и закончил:

— Завтра мы выходим в море. Отдыхайте, проверьте орудия. И помните: мы не просто бунтовщики. Отныне мы — ядро будущей революционной эскадры. Пусть те, кто нас боится, дрожат. А те, кто ждёт, — верят.

Матросы расходились молча. Я остался на палубе, глядя на звёзды. Завтра решится всё.

Рассвет 17 июня выдался серым и туманным. Горизонт тонул в дымке, и когда сигнальщик прокричал: «Дымы! Вижу дымы по правому борту!» — я не сразу разглядел их. Но через минуту и сам увидел: четыре, пять, шесть дымных столбов медленно вырастали над водой. Эскадра.

— Боевая тревога! — скомандовал Матюшенко, и по палубе прокатился топот сотен ног.

Матросы разбегались по боевым постам, орудийные расчёты занимали места у шестидюймовок. На мостике было тихо — только ветер свистел в снастях да глухо гудели машины. Я стоял рядом с Матюшенко и вглядывался в приближающиеся силуэты. «Три Святителя», «Двенадцать апостолов», «Георгий Победоносец» — я узнавал их по трём трубам, по характерным обводам. Четвёртым шёл крейсер, за ним несколько миноносцев. Вся эскадра, которую адмирал Кригер собрал за двое суток чтобы подавить мятеж.

— Идут развёрнутым строем, — негромко произнёс Матюшенко. — Как на параде.

— Пусть идут. Мы встретим их по-своему, как планировали.

Я обернулся к сигнальщику:

— Поднять красный флаг на всех мачтах. Передать на миноносец: «Держаться за нами. Без приказа не стрелять».

— Есть!

Через минуту над «Потёмкиным» взвились красные полотнища — огромные, яркие, видимые за несколько миль. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри всё сжимается. Сейчас или никогда.

Броненосец набрал ход и двинулся прямо на эскадру. Расстояние сокращалось медленно, но неотвратимо. В тишине, повисшей над палубой, слышны были только гул машин да плеск волн о броневой пояс. Матросы замерли у орудий, лица напряжены: кто-то крестился, кто-то сжимал кулаки.

Я смотрел на приближающуюся эскадру и думал, что история, которую я знал, вершится прямо сейчас. Но вот как