Хирург из будущего - Федор Серегин

— Я за то, чтобы красный флаг не стал символом резни. Хотите, чтобы о вас говорили: «Они не лучше офицеров»? Вы этого добиваетесь?

Он замер. Подошёл Матюшенко, услышав мои слова.

— Оставьте врачу. Если работать сможет пусть работает. У нас теперь много раненых.

Матросы недовольно расступились. Я велел нести офицера в лазарет. Но когда через час зашёл проверить, койка была пуста, простыня в крови — его всё равно прикончили, пока меня не было. Я ничего не сказал. Только сжал зубы и пошёл к следующему пациенту. У меня была работа.

Ночью я оперировал при керосиновых лампах. Трое тяжёлых: осколки, пули. Матюшенко стоял в углу и смотрел. Я работал, не поднимая головы. Скальпель, зажим, шов. Скальпель, зажим, шов. Когда закончил, вышел на палубу.

Над броненосцем развивался красный флаг. Огромный, яркий — наверное, его было видно за несколько миль. Я стоял и смотрел, и мне вдруг подумалось: по своду сигналов 1901 года красный флаг означает «Стреляю в цель». Всего лишь боевое упражнение. Но эти матросы вложили в него другой смысл — свобода, восстание, надежда.

Сзади захрустели шаги. Подошёл Матюшенко, тоже задрал голову.

— Красиво, — сказал он негромко. — Никогда не думал, что красный флаг может быть таким.

— Он ещё и значение меняет, — заметил я. — По уставу это сигнал «Стреляю в цель». А теперь знак восстания.

Матюшенко помолчал, потом повернулся ко мне.

— Ну что, доктор? Вы с нами?

Я глядел на флаг, на море, на людей, столпившихся на палубе. Пути назад уже не было.

— Посмотрим, — сказал я. — Посмотрим.

Где-то на баке матросы, только что пережившие бой, дорвались до тех самых бачков с борщом. Он исчезал с тарелок с поразительной скоростью, и никому не было плохо. Я усмехнулся про себя: вот он, исторический парадокс — борщ, из-за которого всё началось, съели без остатка. Дело было не в мясе. Люди просто устали терпеть.

Я ещё постоял немного, а потом глубоко вздохнул и отправился в лазарет.

Глава 10

Слово

Ночь после бунта я провёл в лазарете. Не спал ни часа. Оперировал, перевязывал, останавливал кровь, которая всё не хотела останавливаться. К утру из двенадцати раненых, доставленных в лазарет, четверо умерли. Один — молодой матрос, почти мальчик, с пулевым ранением в живот — ушёл у меня на столе. Я сделал всё, что мог, но в 1905 году «всё, что мог» часто кончается ящиком, а не благодарностью. Ещё двое скончались от ран, несовместимых с жизнью. Четвёртый, офицер, которого избили и добили, пока меня не было… О нём я старался не думать.

Когда первые лучи солнца пробились через иллюминатор, я вышел на палубу. Броненосец держал курс на Одессу, рассекая спокойное, почти зеркальное море. Волны лениво бились о борт, оставляя белые следы пены, которые тут же таяли. Ветер был тёплым, с лёгким привкусом соли и чувством надвигающегося лета.

Матросы занимались уборкой: смывали кровь с палубы, убирали следы вчерашнего боя. Движения их были медленными. Напряжение после бунта спало, но не ушло полностью, оно просто ушло вглубь, залегло в складках лбов, во взглядах, которые то и дело обращались к горизонту. Никто не знал, что дальше. Никто, кроме меня.

Я подошёл к лееру, опёрся о планширь и уставился в море. В голове крутились обрывки воспоминаний. Я помнил, что читал про «Потёмкин». Общий контур: восстание, Одесса, «Немой бой», присоединение «Георгия Победоносца». А потом поход за углём, Феодосия, Констанца. Сдача и конец восстания.

Я не помнил деталей. Не помнил фамилий, не помнил, сколько именно кораблей вышло на перехват, не помнил и дат. Но я помнил главное: «Потёмкин» проиграл. Восстание захлебнулось. Оно было стихийным, неорганизованным, без чёткого плана, без единого руководства. Матюшенко хороший мужик, я видел его вчера в деле, но он не стратег. Он не знает, что делать дальше. И никто на этом корабле не знает.

Я закурил трубку — привычка, оставшаяся от тела прадеда. Горький дым наполнил рот, и мысли потекли спокойнее.

Ну что, профессор, теперь ты не просто наблюдатель. Теперь ты или стратег, или покойник. Третьего не дано.

Я вспомнил, как в прошлой жизни, в ЧВК, мы попали в засаду под Ханкалой. Командира убило в первые минуты, и я, простой полевой хирург, взял командование на себя. Не потому, что хотел, — просто больше было некому. И сейчас здесь то же самое. Некому. Если я не возьму инициативу, история пойдёт по старому кругу. «Георгий Победоносец» присоединится и его посадят на мель. Восстание захлебнётся. Матросы сдадутся румынским властям. И всё закончится. А я останусь в этой реальности с клеймом бунтовщика и врача, который не смог ничего изменить.

Я посмотрел на матросов, которые драили палубу. Они были измучены, но в их глазах теплилась надежда. Они верили, что теперь всё будет иначе. Что они свободны. Что их жизнь изменится. И я вдруг понял, что не могу их подвести. Не могу позволить этой надежде умереть.

Значит, план. Первое — Одесса. Нужно пополнить запасы: уголь, провизия, вода. Второе — связаться с местным подпольем. Кто-то же должен выйти на связь с восставшим броненосцем. Третье — подготовить команду к тому, что завтра или послезавтра на нас выйдет эскадра. И четвёртое — сделать так, чтобы «Георгий Победоносец» не повторил свою историческую судьбу.

Я остановился. План был сырой, но другого не было.

А ещё нужно подумать, как говорить с этими людьми. Они не поймут лекций о марксизме. Им нужны простые слова. Прямые, без пафоса. Слова, которые бьют в точку. Слова, которые заставят их поверить.

Я снова посмотрел на море. Спокойное, равнодушное, оно простиралось до самого горизонта, где уже угадывались очертания берега. Одесса.

Ну, здравствуй, колыбель революции. Посмотрим, что из тебя можно выжать.

Я докурил трубку и выбил пепел за борт. Пора было идти к Матюшенко. Пора было действовать.

На горизонте уже вырастали трубы порта, а вместе с ними первые признаки забастовки: чёрный дым над складами, пустые причалы, бездействующие краны.

Одесса встретила нас тишиной. Не той тишиной, что бывает в открытом море перед штормом, а другой — мёртвой. Порт замер. Краны стояли, склады были закрыты, пароходы дымили вхолостую, пришвартованные к причалам. Всеобщая забастовка, начавшаяся ещё тринадцатого, вымела людей с улиц и загнала их вглубь заводских кварталов. Полиция не вмешивалась, её просто не хватало, чтобы контролировать кипящий