Хирург из будущего - Федор Серегин

— Часа два назад… Побледнела вдруг, сказала что больно, и сознание потеряла.

Я снова проверил пульс. Давление падает, внутреннее кровотечение. Внематочная беременность, разрыв трубы. Без операции умрёт через несколько часов, и смерть будет мучительной.

— Нужна срочная операция, — сказал я. — У неё внутреннее кровотечение. Если не остановить она умрёт.

Купец побледнел ещё больше:

— Операция? Здесь? В поезде⁈

— Да, здесь и сейчас.

— Но как же… — он беспомощно оглянулся на начальника. — Можно остановить поезд? На ближайшей станции? Я заплачу!

Начальник покачал головой:

— Ближайший полустанок с врачом в четырёх часах езды. А останавливать экспресс я не имею права — нарушит расписание, да и телеграфа на разъездах нет, чтобы предупредить встречные составы.

— Но она же умрёт! — купец почти кричал.

— Я не могу задержать экспресс на два часа из-за одной жизни, — сухо ответил начальник. — Таков порядок.

— Тогда я буду оперировать на ходу.

Начальник уставился на меня:

— Вы в своём уме? Качка с тряской! Вы ж её убьёте!

— Если я ничего не сделаю, она умрёт гарантированно. Если попробую, то шанс есть. — Я повернулся к купцу. — Мне понадобятся чистые простыни, водка или спирт, таз, иголки и нитки. И двое крепких мужиков держать её, пока поезд швыряет. Найдётся?

— Всё найдётся! — вскинулся купец. — Ванька! Петро! Сюда, живо!

Я подошёл к женщине и начал готовить всё необходимое. Внематочная беременность в 1905 году почти гарантированная смерть. Лапаротомию при таких обстоятельствах начали применять недавно, и то в условиях стационара. А я собирался резать в трясущемся вагоне, на диване, при свете керосиновой лампы. Но выбора не было.

— Мне нужен свет. Много света. Все лампы, что есть в вагоне, несите сюда.

Через минуту купе было залито светом. Я разложил инструменты, велел купцу и его слуге держать женщину за плечи и за ноги.

— Если меня качнёт держите крепче. От этого зависит её жизнь.

Скальпель лёг в руку как родной. Лапаротомия — разрез по белой линии живота. Кожа разошлась. Качка швыряла поезд с рельса на рельс, и каждый раз скальпель отклонялся на долю миллиметра. Я стиснул зубы и продолжал.

Внутренняя картина открылась та, что я и ожидал. Разрыв правой фаллопиевой трубы. Кровь в брюшной полости. Я вскрыл брюшину, убрал кровь тампонами, нашёл источник и наложил на трубу швы. Затем иссек повреждённый участок, проверил, что кровотечение остановлено. В этот момент поезд дёрнуло особенно сильно, и я чуть не выронил зажим. Женщина застонала.

— Держите её сильнее! — рявкнул я.

Операция продолжалась. Я промыл брюшную полость, зашил послойно. Стежок за стежком

Наконец я наложил последний шов и отошёл от дивана. Женщина дышала. Пульс на запястье прощупывался.

— Жить будет, — сказал я, вытирая руки. — Но нужен покой. Когда прибудем в Москву сразу в больницу.

Купец бросился ко мне, схватил за руку:

— Господин врач! Я не знаю, как вас благодарить! — Он полез в карман, достал толстую пачку ассигнаций. — Вот, возьмите! Сколько скажете!

Я отодвинул деньги.

— Уберите. Я не за этим стал врачом.

— Но я же должен…

— Ничего вы мне не должны. Хотите отблагодарить наймите хорошую сиделку для жены в Москве. Ей нужен уход, хотя бы неделю.

Он растерянно смотрел на меня, потом кивнул. Я вышел из купе. В коридоре стояли проводники и несколько пассажиров из соседних купе пришли посмотреть, что за шум. Увидев меня, расступились. Кто-то спросил: «Доктор, она жива?» Я кивнул, не останавливаясь.

Я шёл обратно в свой вагон, и в голове крутилась мысль: я только что сделал операцию, которая в 1905 году считалась почти невозможной. В трясущемся вагоне, без нормального света, без ассистента. А ведь ещё год назад не мог держать ложку. Вот что значит второй шанс.

Вечером я сидел на своём месте и пил чай. Новость о докторе, который режет в поезде, уже разнеслась по всему составу. На меня смотрели с любопытством, с уважением, а некоторые с суеверным страхом. Я старался не обращать внимания.

Дронов сидел напротив и задумчиво крутил цигарку:

— Вы, доктор, человек необычайного склада.

— Приму за любезность.

— Офицер, а не гнушаетесь с простым людом. Врач, а режете прямо в вагоне. И денег не берёте.

— Деньги… Это не главное.

— А что главное?

Я помолчал.

— Делать своё дело хорошо. И помогать тем, кому можешь помочь. Остальное приложится.

Мастеровой кивнул каким-то своим мыслям:

— Это правильно. Я вот тоже своё дело делаю. Три года на Дальнем Востоке пахал, теперь домой, к внукам.

— Сколько их?

— Двое, девчонки. Старшая уже буквы знает, младшая совсем кроха, меня и не помнит.

— Хорошо, когда есть к кому возвращаться.

— А у вас?

Я помолчал.

— У меня только работа и долг.

Он понимающе кивнул и больше не спрашивал.

Я забрался на полку и долго лежал, глядя в потолок. Мысли текли вяло, но в одном я был уверен точно: я на своём месте. В этом поезде, в этом времени, в этом теле. И что бы ни ждало впереди я справлюсь.

Поезд мчался сквозь сибирскую ночь, унося меня на запад. Я закрыл глаза и заснул.

На Ярославский вокзал Москвы поезд прибыл ранним утром, когда солнце только начинало золотить купола окрестных церквей. Я вышел на перрон и на мгновение замер. Москва, но не моя. Ни метро, ни высоток, ни вечно спешащей толпы с гаджетами. Вместо этого извозчики на привокзальной площади, городовые с шашками, дамы в длинных платьях и шляпках с перьями, разносчики газет.

Ярославский вокзал был новеньким, в неорусском стиле с башенками, кокошниками и резными наличниками, похожий на сказочный терем. Я прошёл через зал ожидания, где на скамьях сидели крестьяне с мешками, чиновники с портфелями, офицеры с саквояжами. Пахло углём, паровозным дымом и горячей сдобой из буфета.

До поезда на Севастополь оставалось около трёх часов, отходил он от Курского вокзала. Я решил не сидеть в зале ожидания, а выйти в город размяться, перекусить.

На привокзальной площади сразу заметил трактир с вывеской «Извозщичий» — дешёвый, шумный, с запахом горячей еды и махорки. Я вошёл, нашёл свободный столик у окна и заказал чай с баранками.

За соседним столиком двое мастеровых обсуждали последние новости. Я прислушался.

— Слыхал, на фронте сколько кораблей потеряли? — говорил один,