Хирург из будущего - Федор Серегин

— Физраствор, или изотонический раствор: литр кипячёной воды, чайная ложка соли, две сахара. Размешать, остудить. Тяжёлым внутривенно, остальным внутрь.

— Физраствор? — спросил санитар санитар.

Я чуть не поперхнулся. Физраствор. Это слово из моего времени. Неужели я сам его произнёс и не заметил? Я оглянулся на Руднева. Тот стоял, скрестив руки, и на лице его медленно проступало выражение крайнего скепсиса.

— Физраствор? — переспросил он. — Вы, кажется, оговорились, коллега. Но то, что вы предлагаете, — он медленно, с расстановкой покачал головой, — это даже не терапия. Это эксперимент.

— Это лечение, — возразил я.

— Нет, позвольте. — Руднев шагнул вперёд, и я впервые заметил, что у него не просто брюзгливое лицо. Уставшие глаза, глубокие морщины у рта. Он не был карикатурным злодеем. Он был врачом школы. — Вы предлагаете вливать внутривенно. Латта ещё в тридцать первом пробовал вливать солевой раствор, и ничего не вышло! А вы закачиваете раствор налево и направо, как будто это святая вода. Вы утопите их солью.

— Бездействие убьёт их быстрее.

— Да, убьёт. Но это естественный ход болезни. А то, что предлагаете вы, есть эксперимент на живых людях. Вы понимаете, как это выглядит?

Я молчал.

— Я двадцать лет лечу, — продолжал он уже спокойнее. — Видел холеру в девяносто втором. Мы тогда ничего не могли сделать. Просто поили водой и молились. Но мы не вредили. А вы берёте иглу, втыкаете в вену и закачиваете воду с солью. Откуда мне знать, что это не убьёт его быстрее болезни?

— А откуда вам знать, что убьёт? — спросил я тихо.

— Что?

— Вы говорите о вреде. Но вы не видели, чтобы этот метод вредил. Вы просто не видели, чтобы он помогал. А я видел.

— Где? — он прищурился.

Я помедлил. Врать не хотелось, но и правду сказать было нельзя.

— Далеко, — ответил я наконец. — Очень далеко.

— Это не ответ, — отрезал Руднев. — Но я вам скажу вот что. Я не могу вам запретить. Вы здесь по приказу адмирала, у вас полномочия. Но я буду наблюдать. И если увижу, что ваш метод вредит, немедленно остановлю вас своей властью!

— Договорились.

Он кивнул и пошёл в левое крыло. Я остался в правом.

— Сестра Анна, — позвал я. — Первый тяжёлый. Готовьте инструменты.

Я подошёл к койке матроса лет сорока. Он лежал без сознания, кожа серая, губы потрескавшиеся, глаза запавшие. Пульс на запястье едва прощупывался. Я наложил жгут, нащупал вену.

— Иглу.

Я ввёл иглу, закрепил, открыл зажим на трубке. Раствор потёк медленно. Я смотрел, как жидкость уходит в его тело и думал: вот сейчас, в эту секунду, решается, жить ему или нет. Если ошибся — умрёт быстрее. Если прав — выживет.

— Следите за ним, — сказал я сестре Анне. — Если очнётся сразу зовите.

Я перешёл к следующему. Молодой парень, почти мальчик, лет восемнадцати. В сознании, но очень слаб. Губы шевелились, он пытался что-то сказать. Я наклонился:

— Пить… — прошептал он.

— Сейчас.

Сестра Анна уже держала кружку. Я приподнял парню голову, поднёс к губам. Он сделал глоток, второй, третий и закашлялся. Вода потекла по подбородку.

— Ничего, — сказал я ему. — Понемногу, не спеши. Каждые полчаса будешь пить. Понял?

Он слабо кивнул. Я вытер ему подбородок и перешёл к третьей койке.

Третий был безнадёжен. Мужчина лет пятидесяти лежал на спине и дышал редко и поверхностно. Пульс почти не прощупывался. Зрачки не реагировали на свет. Агония.

— Морфин, — сказал я сестре Анне.

Она молча подала раствор. Я ввёл. Через минуту дыхание стало ещё реже, ещё тише. Через пять минут его не стало.

Я закрыл ему глаза и накрыл лицо простынёй. Сестра Анна перекрестилась.

— Следующий, — сказал я.

Мы работали час за часом. Я вливал, отпаивал, успокаивал, объяснял. Переходил от койки к койке, и каждая требовала своего подхода: одному резкий окрик, чтобы вывести из апатии, другому шутка, третьему просто молчаливое присутствие. Сестра Анна работала рядом, и я заметил, что у неё перестали дрожать руки. Чёткие команды давали ей опору, которой не хватало раньше.

Руднев работал в левом крыле. Я слышал его голос — он отдавал приказы, иногда ворчал, но не вмешивался. И, что важнее, соблюдал мои правила: мыл руки после каждого пациента, обрабатывал инструменты, разделял больных. Скрежеча зубами, но соблюдал.

Через несколько часов я подошёл к койке первого тяжёлого и замер. Матрос лежал с открытыми глазами. Взгляд мутный, но осмысленный. Он смотрел на меня и пытался что-то сказать.

— Пить, — прошептал он.

— Дадим, дорогой. Сестра, раствор.

Он выпил полкружки и снова закрыл глаза. Но он был жив. И пульс уже не нитевидный. Я выпрямился. Внутри отпустило.

— Работает, — сказал я вслух.

Руднев, проходивший мимо, остановился. Посмотрел на матроса, потом на меня. Ничего не сказал, только поджал губы и ушёл в левое крыло. Но я заметил, что он не перекрестился. А это для него, как я уже понял, было равносильно признанию.

Прошло ещё несколько часов. Солнце за окнами село, зажгли дополнительные лампы. Тени на стенах стали длиннее. Я обходил своё крыло третий раз за день и чувствовал, как гудят ноги.

Руднев встретил меня в центре барака. Рубашка взмокла, волосы прилипли ко лбу, но держался он прямо.

— Ну что, коллега? — спросил я. — Как ваши?

— Двое умерли, — сухо ответил он. — Остальные держатся. У вас?

— Один. Тяжёлый был, не успели.

— Итого трое. Для такого ада немного.

— Согласен.

Мы замолчали. Он смотрел на ряды коек, а я на него. И в этой тишине что-то назревало.

— Знаете, Туманов, — произнёс он наконец, — я не могу понять, кто вы. Весь день наблюдал. Вы работаете как проклятый. Не спите, не отдыхаете. И ваши растворы… — он запнулся. — Я не могу отрицать, что тот матрос жив. И ещё несколько, похоже, выживут… Резать у вас правда получается хорошо, это я признаю. Но всё остальное… Оставьте это тем, кто умеет. То есть мне, ваши методы в любом случае сомнительны.

— Что именно «всё остальное»?

— Эти ваши внутривенные вливания. Вы меняете протокол на ходу, ставите опыты на людях. А ведь вы не инфекционист, не эпидемиолог. Вы судовой