Хирург из будущего - Федор Серегин

врач. Отличный, спору нет, но вы лезете в область, в которой ничего не понимаете. Я видел, как такие новаторы заканчивали. А хуже всего — их пациенты.

— Я не самоуверенный, — сказал я тихо. — Просто я знаю, что это работает.

— Откуда? — он поднял бровь. — Откуда вы можете это знать?

Я помолчал. Правду сказать нельзя, но можно сказать то, что станет правдой здесь и сейчас.

— Я видел, — сказал я. — В Порт-Артуре, во время осады. Там был один врач, француз, который вливал солевые растворы холерным. И они выживали. Тогда я не понимал, как это работает. Теперь понимаю.

Это была ложь. Но ложь, которую нельзя проверить. Руднев прищурился:

— Француз в Порт-Артуре? Не слышал о таком.

— Вы не всё слышали.

Он покачал головой:

— Даже если так — один случай не доказательство. И вы хотите, чтобы я изменил методику на основе того, что вы когда-то видели какого-то француза?

— Я хочу, чтобы вы дали мне шанс. Смотрите на результаты, считайте смертность. Через два дня сравним цифры. Если мой метод окажется хуже — я признаю это и извинюсь.

Руднев долго смотрел на меня. Что-то в его глазах изменилось — не то чтобы поверил, но засомневался в своём неверии.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Два дня.

Я кивнул и шагнул к своему крылу, когда он вдруг тихо добавил:

— И знаете… У меня есть друзья на должностях.

Я остановился, не оборачиваясь.

— К чему это вы?

— К тому, что если ваши эксперименты приведут к смертям, я доложу. Не из личной неприязни — из профессионального долга.

— Докладывайте, — сказал я ровно. — Но сначала дайте мне два дня.

Ночь тянулась бесконечно. Стоны не стихали. Кому-то становилось хуже, кому-то лучше. Я переходил от койки к койке, вливал растворы, поправлял подушки, отвечал на вопросы. Санитары и сёстры держались из последних сил. У пожилого санитара тряслись руки, когда он набирал раствор в кружку. Молодой парень с испуганными глазами на секунду присел на корточки и закрыл лицо ладонями. Сестра Анна подошла к нему, что-то тихо сказала, положила руку на плечо — он встал и продолжил работать.

Я смотрел на них и думал: вот она, настоящая медицина. Не в блестящих операционных, не на кафедрах, не в диссертациях. Здесь, в грязном бараке, где врачи умирают наравне с пациентами. Где сестра милосердия продолжает поить больного с ложки, даже когда руки сводит судорогой.

Перед рассветом умер ещё один больной. Четвёртый за сутки. Я закрыл ему глаза и посмотрел на часы. Без четверти пять. Где-то на востоке уже светлело. Я вышел на крыльцо, вдохнул холодный утренний воздух. Пахло морем — далёким и невидимым, но всё равно ощутимым.

За спиной скрипнула дверь. Руднев вышел следом.

— Не спится? — спросил я, не оборачиваясь.

— Здесь не уснёшь.

Мы стояли и смотрели на серое небо и молчали. И в этом молчании было что-то, чего не могло быть ещё сутки назад. Не дружба, но уже и не вражда. Скорее, взаимное признание права на существование.

— Сколько у вас? — спросил Руднев.

— Ещё один умер час назад. У вас?

— Один. Итого четверо.

— Много.

— Могло быть больше.

Он помолчал, потом добавил:

— Я не знаю, правы вы или нет. Но то, что вы делаете, — это хотя бы не бездействие. А это уже кое-что.

Я повернулся к нему:

— Знаете, коллега, в моей практике был случай, когда один старый врач сказал мне почти то же самое.

— И чем кончилось?

— Я оказался прав.

— Посмотрим, — сказал Руднев, но на этот раз без сарказма.

Мы вернулись в барак. Работа продолжалась.

Прошло трое суток — трое бесконечных, слипшихся в один непрерывный кошмар. Я спал урывками по два-три часа, не раздеваясь, прямо на лавке в предбаннике. Руднев тоже почти не отдыхал. Мы работали как проклятые, и постепенно холера начала отступать.

На второй день умерло ещё двое. На третий — один. На четвёртый день утренний обход показал всего два новых случая, а смертность за последние двенадцать часов упала до нуля. И тут в барак вошёл санитар с пакетом.

— Господин Туманов, — протянул он бумагу. — Из госпиталя. Срочно.

Я развернул. Приказ о моём переводе в Севастополь для обмена опытом. Подпись: контр-адмирал Греве.

— Что там? — спросил подошедший Руднев.

Я молча показал. Он прочёл, поджал губы и отвёл глаза.

— Вы ведь этого добивались? — спросил я.

— Нет, клянусь. — Он запнулся. — Но, возможно, это к лучшему.

— Почему?

— Потому что мы не сработаемся. Слишком разные методики и виденье.

— Это да, — согласился я. — Но одно я вам скажу, Руднев. Вы хороший врач. Просто привыкли к старым методам. А мир меняется, и медицина меняется. Если не будете меняться вместе с ней — останетесь позади. Подумайте об этом.

Он помолчал. Потом вдруг сказал:

— Я видел вашу статистику. У вас за трое суток умерло пятеро из двадцати двух. У меня девять из двадцати. Это существенная разница.

— Согласен.

— Я до сих пор не уверен, что это не случайность. Но… — он тяжело вздохнул, — я не могу игнорировать цифры. Я распоряжусь, чтобы ваш протокол соблюдали и после вашего отъезда, тогда мы сможем достоверно посчитать и решить.

Это было самое близкое к признанию, что я от него слышал. Я протянул руку:

— Спасибо, коллега.

Он помедлил секунду, потом пожал.

— Удачи в Севастополе. И еще, Семен Семенович, мой вам совет: не лезьте там в политику. Я слышал от друзей о неких волнениях и вы правы, мир меняется, но не только в медицине. В вас есть потенциал и необходимая дерзость и смелость принимать решения, но в наше время нужно быть аккуратным.

— Я врач. Мне всё равно, что там в политике.

— Вот и правильно. — Он кивнул и пошёл к себе. У двери обернулся. — И, кстати… Туманов.

— Да?

— То, что вы сказали про француза в Порт-Артуре… Я проверю.

— Проверяйте, — ответил я без улыбки.

Вечером я сидел в ординаторской и смотрел на приказ. В голове крутились цифры: выехать завтра утром, поезд на Москву, пересадка, Севастополь. Если повезёт, к четырнадцатому буду на месте.

В дверь постучали. Вошла Мария.