Хирург из будущего - Федор Серегин

стоял деревянный сундучок, перевязанный верёвкой. Напротив, на боковой полке, устроился молодой парень в картузе, читавший книжку. Ещё дальше две бабы в платках, тихо переговаривавшиеся о своём, и солдат с перевязанной рукой, мрачно глядевший в окно.

Всё это было до боли знакомо. Я поймал себя на мысли, что этот вагон почти точная копия плацкартных вагонов, в которых я мотался в командировки ещё в прошлой жизни. Те же полки, те же торчащие сверху ноги в носках, тот же храп, тот же запах варёных яиц и курицы в фольге. Только тогда был «доширак», а сейчас махорка и чеснок. Суть не менялась. Люди везде люди, и российская железная дорога — машина времени, которая не меняется столетиями.

— Дозволите присесть, вашбродь? — пожилой мужик поднял на меня глаза.

— Садись, — я спрыгнул с полки и опустился рядом. — Только давай без «вашбродь». Я врач, а не генерал.

— Врач? — он оживился. — Это хорошо. Меня звать Дронов, Степан Ильич. Мастеровой я. Три года на Дальнем Востоке отпахал, теперь домой, в Тверь. А вы, значит, доктор?

— Доктор. Семён Семёнович Туманов. Еду в Севастополь.

В разговор тут же встрял парень в картузе:

— В Севастополь? Это ж на самый юг! А я в Иркутск, домой. Отвоевался. — Он кивнул на перевязанную руку. — Под Мукденом зацепило. Теперь по чистой.

— Давно воюешь?

— С самого начала. Второй год пошёл. — Он помрачнел. — Только толку-то? Всё равно гонят нас и гонят.

Дронов покивал, скручивая цигарку:

— Правду парень говорит. Я в порту работал, грузил уголь на эскадру. Видел, как они уходили — красивые, грозные. А теперь что? Половина на дне.

Я молчал. Дронов закурил и продолжил, понизив голос:

— Народ-то ропщет. В Питере, говорят, бастуют. В Одессе тоже. Государь-то наш… — он осёкся, покосился на меня. — Вы уж простите, я ж не знаю, каких вы взглядов.

— Я врач, — повторил я. — У меня взглядов нет. Только пациенты и их проблемы.

Мастеровой усмехнулся:

— Хитрый вы человек, доктор. Но я таких уважаю.

Поезд набирал ход, за окном проплывали сопки, редкие деревеньки, серое небо. Я сидел, пил чай из жестяной кружки, услужливо принесённой проводником, и слушал разговоры. Они были разными, но сводились к одному: усталость от войны, от власти, от бедности. Люди роптали тихонько, без открытого бунта, но в этом ропоте уже слышалось отдалённое эхо будущей грозы.

Ночью вагон затих. Храп, вздохи, скрип колёс. Я лежал на полке и смотрел в деревянный потолок, сон не шел. Мария, Кольцов, Руднев — все остались там, на краю земли. А я ехал навстречу тому, о чём они пока не догадывались. До восстания на «Потёмкине» как раз около двух недель. Если поезд не задержится, к двенадцатому июню буду на месте. Впритык.

Утром поезд остановился на крупной станции, кажется, в Харбине. В вагон вошли жандармы с проверкой документов. Атмосфера мгновенно сгустилась, люди затихли, прижались к полкам. Только дети, не понимавшие происходящего, продолжали шуметь.

Жандармы шли по проходу медленно, придираясь к каждому. Один из них — унтер с рыжими усами и глазами как у хищника остановился у полки парня в картузе. Тот сидел, вжав голову в плечи.

— Документы! — рявкнул унтер.

Парень дрожащими руками полез в карман, достал бумаги. Унтер долго вертел их, потом нехорошо ухмыльнулся:

— А ну, встать! Что в вещах? Открывай!

— Господин жандарм, да что ж вы… Я ж раненый, с фронта еду…

— Молчать! Раненый? А может, дезертир?

Он схватил парня за плечо и рывком поставил на ноги. Начался обыск. Перетрясли весь скарб: книжку, бельё, кусок хлеба, завёрнутый в тряпицу. Ничего запрещённого. Но унтера это только раздосадовало.

— Что читаешь? — он схватил книжку. — «История государства Российского»? Ишь ты, грамотей. А ну, пойдём-ка с нами, разберёмся.

— Господин жандарм, я ж ничего…

— Пойдём, кому сказано!

Я поднялся с полки.

— Унтер-офицер, — произнёс я спокойно. — Этот человек раненый фронтовик. Вы уверены, что хотите арестовать его за чтение Карамзина?

Жандарм обернулся, увидел офицерский китель и на мгновение смешался.

— А вы, собственно, кто такой?

— Судовой врач миноносца «Бравый». — Я достал документы. — Следую по приказу командования в Севастополь. А это, — я кивнул на парня, — солдат, а не дезертир. У него справка о ранении, если вы не заметили.

Унтер взял мои бумаги, прочёл. На лице отразилась борьба между желанием настоять на своём и нежеланием связываться с офицером. Второе победило.

— Ладно, — буркнул он, возвращая документы. — Но вы, господин врач, лучше в чужие дела не лезьте. А ты, — ткнул пальцем в парня, — сиди тихо.

Жандармы ушли. В вагоне повисла тишина. Парень смотрел на меня с благодарностью:

— Спасибо, господин врач. Если б не вы…

— Пустяки, — я снова забрался на полку. — Просто не люблю, когда обижают раненых.

Дронов, сидевший внизу, хмыкнул:

— Вы, доктор, я смотрю, смелый. Жандарма и так осадить…

— Просто у меня документы в порядке. А у страха глаза велики.

Мастеровой усмехнулся и ничего не сказал. Но посмотрел на меня с уважением и с лёгким прищуром, будто что-то понял, но не спешил делиться.

На третьи сутки, когда поезд шёл где-то в районе Читы, в вагон вбежал запыхавшийся проводник.

— Господа! Нет ли среди вас врача⁈ В первом классе женщина умирает!

Я спрыгнул на пол:

— Я врач. Что случилось?

— Супруга купца Терентьева! Без сознания, бледная… кровь у неё, кажется…

— Не теряй времени, — перебил я его, — Веди.

Первый класс разительно отличался от того, что я видел в своем. Мягкие вагоны с отдельными купе обитые бархатом, ковровые дорожки, бронзовые светильники. Нижняя часть вагона усилена металлом. Тишина, чистота, запах дорогого табака. Совсем другой мир.

В купе на широком диване лежала женщина лет тридцати пяти. Бледная, в испарине. Дышала часто и поверхностно. Рядом стоял муж — богатый купец лет сорока пяти, с ухоженной бородой и испуганными глазами. У двери топтался начальник поезда с золотыми пуговицами на мундире.

— Господин врач! — купец бросился ко мне. — Ради бога, помогите! Я заплачу, сколько скажете… Акулина моя…

Я взял женщину за запястье. Пульс нитевидный, частый. Кожа холодная, липкая. Живот при пальпации напряжён, болезнен. Я откинул плед и увидел характерное пятно на платье.