Хирург из будущего - Федор Серегин

— Мясо гнилое, ваше высокоблагородие. Червивое. Есть невозможно.

Ропот усилился. Из толпы выкрикнули:

— Второй день одно и то же! Доколе терпеть⁈

Командир Голиков вышел на палубу неторопливо, с лицом человека, привыкшего к беспрекословному подчинению. Он не ожидал бунта и вообще не понимал, что сейчас произойдёт.

— Тихо! — рявкнул он. — Что за безобразие? Почему не едите?

— Мясо протухшее, — повторил Вакуленчук. — Черви в нём плавают.

Голиков нахмурился и вызвал старшего врача Смирнова. Тот явился заспанный и недовольный, подошёл к бачку, даже не попробовал борщ, лишь брезгливо заглянул внутрь.

— Мясо хорошее, — заявил он, не глядя на матросов. — Годное к употреблению. Я, как врач, подтверждаю. Приступайте к еде.

Недовольный гул прокатился по толпе. Матросы не двигались. Кто-то выкрикнул:

— А черви? Вы их тоже есть будете, ваше благородие?

Смирнов поморщился и, желая разрядить обстановку, сказал с легкой усмешкой:

— Команда зажирела, — бросил он в сторону матросов. — Вчера макароны с надписью «Vermichelli» загрузили, так они решили, что их червями кормить будут! А это всего лишь итальянское слово: и макароны, и черви.

Он усмехнулся, но матросы не смеялись. В молчании было что-то страшное. Вакуленчук переглянулся с Матюшенко, напряглись плечи у передних, задние подались вперёд, сжимая кулаки.

Для малограмотных крестьян итальянское «вермишель» прозвучало издёвкой. Им только что сказали, что их кормят червями, и они поверили.

Голиков, пытаясь вернуть контроль, приказал:

— Тем, кто хочет есть борщ, перейти к башне. Остальным объявляю сбор. Караул, приготовиться!

Большая часть неохотно перешла к башне. Не потому, что поверили Смирнову, просто дисциплина ещё держалась на привычке. Но несколько десятков человек остались стоять плотной группой. И по их лицам я видел: это уже не просто неподчинение. Это начало бунта.

Гиляровский велел записать фамилии нарушителей, а затем, чувствуя, что напряжение растёт, совершил роковую ошибку — приказал принести брезент с баркаса.

По флотской привычке брезент стелили на палубу во время обеда, чтобы не пачкать. Но матросы, собранные с разных уголков, взвинченные шуткой Смирнова и угрозой наказания, поняли иначе. Шёпот мгновенно перерос в крик:

— Расстреливать будут! Брезент принесли!

Именно в этот момент Голиков, уже не контролируя ситуацию, вспомнил обо мне. Он повернулся, и я увидел в его глазах надежду — надежду, что я, врач с отличными рекомендациями, подтвержу слова Смирнова и успокою команду.

— Господин Туманов. У вас такие превосходные рекомендации. Что скажете вы? Подтвердите слова коллеги Смирнова.

Стало тихо. Так тихо, что я слышал, как волна плещется о борт. Все смотрели на меня. Матросы с отчаянием и надеждой. Офицеры с ожиданием. Смирнов с плохо скрываемым раздражением. Голиков с требованием. Десятки глаз и тишина.

Я подошёл к бачку, взял ложку. Не спеша поковырял мясо, поднёс кусок ближе. Маленькие белые черви извивались на поверхности.

Промелькнула мысль: я ведь могу подсобить. Но правильно ли это?

Я положил ложку, вытер пальцы.

— Это мясо непригодно для еды. Оно протухшее, в нём черви. Кормить таким людей нельзя. Я бы не советовал его есть даже врагам государя. А тем, кто его закупал, я бы посоветовал сожрать эту падаль, чтобы впредь неповадно было травить матросов.

По толпе прокатился одобрительный гул. Смирнов побагровел, шагнул ко мне, но осёкся, наткнувшись на мой взгляд. Голиков застыл с каменным лицом, понимая, что я только что всё разрушил.

— Молчать! — рявкнул он. — Команде разойтись! Караул приготовиться!

Но было поздно. Матросы стояли плотной стеной, в их глазах загоралось то, что уже не остановить. И тут прозвучал выстрел.

Кто выстрелил первым, не знаю до сих пор. Толи кто-то из матросов пальнул в чайку, толи что Гиляровский. Но звук разорвал тишину мгновенно и бесповоротно. Всё, что копилось в людях, рвануло наружу.

Гиляровский выхватил винтовку и выстрелил в толпу. Вакуленчук упал с простреленной грудью, раскинув руки. Кровь хлынула на палубу, смешиваясь с остатками борща. Толпа взревела. Матросы бросились на офицеров.

Всё смешалось: крики, выстрелы, звон металла, топот. Я отшатнулся к переборке, выхватил табельный револьвер.

Началось. То, о чём будут писать в учебниках. То, ради чего я здесь.

Смирнова я увидел мельком. Он пытался пробиться к трапу, лицо искажено страхом, он что-то кричал, но его не слышали. Матросы схватили его, развернули. Блеснул штык. Удар. Смирнов упал лицом вниз и больше не двигался.

Я не пытался его спасти. Не мог. Кругом творился хаос, и мой собственный выбор ещё не был сделан.

Справа у надстройки молодой офицер с безумными от страха глазами целился в наступающих матросов. Руки дрожали, но он навёл ствол на ближайшего — почти мальчишку, который даже не понял, что сейчас умрёт. Я выстрелил первым.

Это был инстинкт. Рука сама поднялась, палец сам нажал на спуск. Офицер дёрнулся и сполз по переборке, оставляя на стали красный след. Револьвер выпал из его пальцев. Я опустил оружие, посмотрел на свою руку. Она не дрожала. И это было страшнее всего. Я только что убил человека, впервые в этой новой жизни, а рука была спокойна, как во время операции.

Вот ты и сделал выбор, Семён Семёныч. Поздравляю. Ты теперь революционер.

Через полчаса всё кончилось. Голиков лежал у мостика под чьей-то шинелью. Гиляровского выбросили за борт. Неупокоева, Смирнова и ещё нескольких офицеров расстреляли на месте. Оставшихся в живых — человек пять — заперли в каютах.

Миноносец № 267, что доставил проклятое мясо, попытался уйти. Но на «Потёмкине» уже развернули шестидюймовку. Предупредительный выстрел и миноносец замер, лёг в дрейф. К вечеру его команда тоже подняла красный флаг.

Я стоял у лазарета, когда матросы приволокли раненого офицера с разбитой головой.

— Доктор, давайте его за борт, — предложил здоровенный детина. — Чего возиться с ним? Только время тратить.

— Он ранен, — сказал я.

— И чёрт с ним, офицерьё поганое.

— Офицерье, говоришь? Разве дело в положение? Я вот тоже не матрос, со мной что, тоже черт?

— Вашбродь… Ну вы ж это…

— Чего это?

— Вы правильный мужик! Вы же с нами!

Я встал между ними.

— Да, но я врач, я давал клятву. Лечу любого: и матроса, и офицера, и мне плевать кто он! В первую очередь он человек! Дайте мне работать, после его в порту высадите.

— Ты что, за них? — другой матрос шагнул ко мне, сжав кулаки.