Хирург из будущего - Федор Серегин

— Ещё неделя и сможете ходить без палки.

— Уже могу, просто берегусь пока.

— И правильно, не форсируйте.

Кольцов тем временем осматривал ординаторскую, заметил плакат на стене, хмыкнул:

— Вы тут революцию устроили. Мытьё рук, журналы…

— Не революцию, а эволюцию. Медицина должна двигаться вперёд.

— А персонал не бунтует?

— Бунтует, но пока терпит.

Я провёл их по отделению. Показал разделённые палаты, журнал учёта, операционную. Кольцов смотрел с любопытством, а Дурново с уважением.

— Я ведь думал, что вы просто хороший хирург, — сказал Кольцов, когда мы вернулись в ординаторскую. — А вы ещё и организатор. Вам бы эскадрой командовать.

— Мне пока хватит госпиталя. С эскадрой вы справитесь лучше.

Мария заварила чай. Мы сидели в ординаторской, пили горячий, сладкий чай из жестяных кружек, и на несколько минут всё стало по-домашнему. Кольцов рассказывал о ремонте «Бравого», о том, что портовые чиновники волынят с поставками. Дурново вставлял редкие, но точные замечания. Мария слушала, чуть улыбаясь.

— А что с экипажем? — спросил я. — Морозов, Бублик, Кротов?

— В казармах, скучают. Морозов говорил, вы обещали навестить его.

— Водка видимо забрала память, но раз обещал, обязательно навещу.

За окнами сгущались сумерки, когда в ординаторскую вошёл Вельяминов. Лицо напряжённое.

— Господа, прошу внимания.

Я поднялся:

— Что случилось?

— Только что сообщение из портового карантинного пункта. В бараках на Первой Речке вспышка желудочной инфекции. Четверо умерли за сегодня. Ещё двенадцать в тяжёлом состоянии.

— Какие симптомы?

— Рвота, диарея, обезвоживание. Смерть в течение суток.

Холера? В голове откуда-то сразу вспыхнуло это слово.

— Госпиталь переводят на карантинный режим, — продолжал Вельяминов. — Строгий санитарный контроль. Никто не входит и не выходит без обработки. — Он повернулся ко мне. — Вы, лекарь Туманов, вместе с коллежским советником Рудневым, отправляетесь в очаг. Оцените обстановку, организуйте карантин.

— Руднев? — переспросил я.

— Да. Вы двое лучшие врачи госпиталя. Сейчас не время для разногласий. Будете работать вместе.

Я молча кивнул. Вельяминов помолчал и добавил:

— И вот ещё что, господин Туманов. Я надеюсь, ваши правила гигиены работают не только в операционной. Потому что если это то, о чём я думаю, мы все в большой беде.

Он развернулся и вышел. В ординаторской повисла тишина. Я повернулся к Марии:

— Остаётесь за старшую. Журнал, перевязки, мытьё рук всё как я говорил. Справитесь? Нужно быть твердой.

— Справлюсь. — Голос дрогнул, но взгляд был уверенным.

Я надел китель, взял саквояж с инструментами и вышел в коридор. Там уже стоял Руднев, хмурый и молчаливый. Мы встретились взглядами. Никто не сказал ни слова. Я шагнул в ночь. Где-то впереди, в бараках на Первой Речке, умирали люди. Времени на разговоры больше не было.

новая жизнь.

Глава 7

Честью имею

Вонь ударила в нос ещё на подходе. Не просто запах, а именно вонь: смесь испражнений, рвоты и карболки. Я переступил порог холерного барака и задержал дыхание, но это не помогло. Вонь просочилась сквозь стиснутые зубы, и я почувствовал её вкус, еле сдерживая рвотный позыв.

— Осмелюсь заметить, коллега, — раздался за спиной голос Руднева, — вы слишком стремительно шагаете. Холера не любит суеты.

— Холера вообще никого не любит.

Он хмыкнул. Я не обернулся. Мы стояли на пороге ада, и мне было не до любезностей.

Барак оказался длинным. Дощатые нары в два яруса вдоль стен, керосиновые лампы под потолком, тусклый свет. И люди, десятки людей: кто-то лежал неподвижно, кто-то скрючился на боку, кто-то свесился с нар и хрипло дышал. У дальней стены молодая сестра милосердия поила лежачего матроса с ложки. Рука у неё дрожала, вода проливалась на подбородок больному, и она тихо ругалась.

Я шагнул в эту гущу и замер на секунду. Передо мной были врачи. Не те, что сидят в частных клиниках, обвешанные дипломами, и выписывают ненужные анализы за бешеные деньги. Эти стояли в заляпанных халатах, с красными от недосыпа глазами, и рисковали жизнью просто потому, что не могли не делать этого. Потому что настоящий врач лечит не за деньги, а за идею, за клятву. За то, что не может просто пройти мимо.

— Сестра, — окликнул я ту, что поила матроса. — Как вас зовут?

— Анна, — ответила она, не оборачиваясь. Рукава её халата были закатаны до локтей, и я заметил, что кожа на запястьях красная и воспалённая от постоянной обработки карболкой. — А вы тот самый доктор с «Бравого»?

— Тот самый. Как вы догадались?

— У вас взгляд человека, который знает что нужно делать, и нет этого… ужаса в глазах.

— Он есть, просто не время для него. Сколько здесь больных?

— Сорок три. Ещё десять в соседнем бараке. Четверо умерли сегодня утром.

— Среди персонала заболевшие есть?

Она на мгновение замерла. Потом ответила глухо:

— Двое санитаров и фельдшер. Вчера увезли, а фельдшер… ночью он умер.

Вот так. Врачи здесь тоже умирали. Не только лечили, но и умирали сами. А те, что оставались, продолжали работать. С красными запястьями, с недосыпом, с дрожащими руками. Я смотрел на сестру Анну и думал: вот ты — настоящий врач. Не я, со своими знаниями из будущего. А ты, простая сестра милосердия, которая поила матроса с ложки и ругалась, когда вода проливалась. Потому что тебе было не всё равно.

Руднев, стоявший у двери, прочистил горло:

— Предлагаю не предаваться лирике, коллега. Здесь вам не театр. Давайте разделимся. Вы в правое крыло, я в левое.

— Согласен. Но сначала сортировка.

Я прошёл в центр барака и заговорил громко, чтобы слышали все. Сестра Анна, подняв голову, вытерла руки о передник. Два санитара: пожилой мужик с обветренным лицом и молодой парень с испуганными глазами, замерли у коек. Даже Руднев перестал хмуриться и повернулся в мою сторону.

— Работаем по цветам, — начал объяснять я. — Красный значит тяжёлые. Те, кто не пьёт, без сознания, пульс нитевидный. Им внутривенные вливания. Жёлтый — средней тяжести. Пьют, но с трудом, слабость, диарея. Им отпаивание раствором с ложки каждые полчаса. Зелёный ходячие, лёгкое обезвоживание. Им пить самим, много. Чёрный — агония. Им морфин и покой. Вопросы?

Санитар постарше поднял руку:

— Чего вливать-то? Раствор