Хирург из будущего - Федор Серегин

этого госпиталя. — Он взял со стола какой-то рапорт, пробежал глазами, снова отложил. — Мне доложили о вас. Из портовой канцелярии, из Адмиралтейства… и от коллеги Самойлова, принимавшего ваших раненых с «Бравого». Говорят, вы делаете невозможное.

— Я просто делаю свою работу.

Вельяминов чуть приподнял бровь:

— Пункция перикарда на миноносце. Резекция кишки на палубе под обстрелом. Это не «просто работа». Это то, чего здесь не делает никто. — Он помолчал. — Я не вызывал бы вас среди ночи без крайней нужды, но у меня нет выбора.

— Я понимаю, так что случилось?

— Пойдёмте, лучше сразу показать.

Он поднялся и, не оборачиваясь, вышел в коридор. Я последовал за ним.

Нас встретил приемный покой. Под потолком горели масляные лампы. На скамьях и прямо на полу сидели и лежали разные люди: матросы, портовые рабочие, пара штатских. Пахло йодом, кровью и мокрой одеждой. Где-то в дальнем конце кто-то стонал.

Вельяминов подвёл меня к отдельной каталке, отгороженной ширмой.

— Полчаса назад доставили. Офицер с «Громобоя». Взрыв парового котла при ночных учениях. Осколок обшивки ударил в живот.

Я подошёл ближе. Молодой, лет двадцати пяти, не больше. Лицо бледное, с испариной. Дышал часто, поверхностно, при каждом вдохе раздувались крылья носа. Губы синели. Классическая картина дыхательной недостаточности. Я откинул простыню — в правом подреберье зияла рваная рана с неровными краями. Живот вздут, при пальпации резкая боль. Но хуже другое: при каждом выдохе из-под края рёберной дуги выпячивалось что-то мягкое. Я прижал ладонь и почувствовал под кожей характерное урчание. Желудок. Часть желудка вышла через разрыв диафрагмы в плевральную полость.

— Чёрт, — прошептал я.

— Вот именно, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. У входа стоял невысокий плотный человек в заляпанном кровью фартуке. Лет пятидесяти, с брюзгливым лицом и усталыми, но злыми глазами.

— Руднев, — представился он, не подавая руки. — Коллежский советник, старший хирург госпиталя. Это я отказался его оперировать.

— Почему отказались?

— Потому что это не операция, а аутопсия. — Руднев подошёл ближе. — Вы хоть понимаете, что там? Диафрагма разорвана. Желудок в грудной клетке. Лёгкое сдавлено. Если вскрыть грудную клетку, то лёгкое схлопнется и пациент умрёт на столе. Если не вскрывать он задохнётся сам. В любом случае он труп.

— Он ещё жив.

— Это ненадолго.

Я обернулся к Вельяминову:

— Мне нужна операционная и инструменты. Сейчас же.

Вельяминов перевёл взгляд с меня на Руднева и обратно:

— Вы уверены?

Вместо меня ответил Руднев. Он скрестил руки на груди:

— Он не уверен. Он просто хочет покрасоваться. Я практикую двадцать лет. Я видел такие ранения раньше и знаю, чем они заканчиваются. Если вы его разрежете, он умрёт еще быстрее.

— Если я ничего не сделаю он умрёт гарантированно. — Я не повышал голоса. — У него нет и часа. Лёгкое сдавлено, диафрагма не работает. Каждый вдох даётся через боль. Да он уже синеет. Вы хотите, чтобы я стоял и смотрел, как он задыхается?

Руднев побагровел:

— Я хочу, чтобы вы не превращали операционную в балаган! Вскрыть грудную клетку значит убить его собственными руками! Вы понимаете, что такое пневмоторакс? Лёгкое схлопнется, и всё! Finitа еst соmоеdiа!

— Я знаю, что такое пневмоторакс, — отрезал я. — И знаю, как с ним бороться.

— Как? — в голосе Руднева звенел сарказм. — Молитвой?

— Ваш сарказм здесь ни к месту, коллега. Иглой бороться.

Он замер.

— Игла, трубка, флакон с физраствором. Сделаем дренаж по Бюлау, водный клапан в общем. Воздух выйдет, лёгкое расправится. Я делал это раньше.

Я ведь не врал. Делал в прошлой жизни, в полевом госпитале под Ханкалой, когда осколок пробил грудную клетку нашему санинструктору. Только там был плевральный дренаж фабричного производства. Здесь придётся изобретать его самому.

Вельяминов сверлил меня взглядом. Руднев молчал, переваривая услышанное.

— Дайте мне инструменты, — повторил я. — Или я уйду, и молитесь за его душу. Я так полагаю, вы, Руднев, это умеете хорошо.

Вельяминов выдержал паузу. Потом кивнул.

— Операционная номер два свободна. Сестру Власьеву уже подняли — на ваше имя пришёл приказ о ее прикомандировании. Кто вам ещё нужен?

— Ассистент и санитар. И чтобы все молчали, пока я работаю.

Руднев хмыкнул. Я повернулся к нему:

— Вы можете присутствовать. Но если будете мешать мигом вылетите за дверь.

Он побагровел ещё сильнее, но промолчал. Я пошёл к операционной.

Операционная номер два была небольшой, но чистой: побеленные стены, яркий свет масляных ламп, операционный стол в центре. Пахло хлорной известью. На отдельном столике уже раскладывали инструменты. Мария стояла у окна, кутаясь в наброшенный на плечи халат. Волосы убраны под косынку на скорую руку, глаза заспанные, но уже сосредоточенные. Увидела меня и всё поняла без слов.

— Что за случай? — спросила она, закатывая рукава.

— Торакоабдоминальное ранение. Желудок в плевральной полости. Нужна лапаротомия и торакотомия.

— Торакотомия? — она чуть побледнела. — Вы уверены? Пневмоторакс же…

— Знаю. Справимся. Готовьте инструменты и найдите мне резиновую трубку — любую, от капельницы, от клизмы. И стеклянный флакон с пробкой.

— Зачем?

— Будем делать водяной клапан.

В операционную начали подтягиваться зрители. Ночной вызов, экстренный случай, отказ Руднева, эта новость разнеслась быстро. Несколько врачей, пара фельдшеров, санитары — все хотели посмотреть, чем это кончится.

Руднев вошёл последним, встал у дальней стены, скрестил руки на груди. На лице застыло выражение: «Ну-ну, давайте, удивите меня».

Я осмотрел инструменты. Скальпели, зажимы, иглодержатели, шёлк, кетгут. Всё допотопное, но добротное.

— Прокалить на спиртовке обязательно, — бросил я через плечо. — Бактерии не выдерживают высокой температуры.

Прожёг скальпели. Обработал руки щеткой, затем зеленым мылом, а затем и спиртом. Кивнул санитарам:

— Заносите.

Офицера переложили на стол. Он уже был без сознания. Мария стояла у изголовья, готовая подавать инструменты.

Я заметил в толпе знакомое лицо, тот пожилой врач… Самойлов кажется.

— Доктор Самойлов, вы будете ассистировать?

Он вышел вперёд.

— Но… — начал было Руднев.

— Вы отказались от пациента, — перебил я, не оборачиваясь. — Значит, вы здесь зритель. А мне нужен ассистент, который будет делать, что я скажу, а не рассуждать о молитвах.

Руднев осёкся. Самойлов, помедлив секунду, подошёл к столу:

— Я готов, коллега.

— Отлично. Тогда начали. Скальпель.

Лапаротомия. Разрез по белой линии живота — длинный, от мечевидного отростка до пупка.