Хирург из будущего - Федор Серегин

Квартира, это две комнаты, кухня, печка, обстановка казённая: три койки, стол, облупленный шкаф. Дурново уже сидел на одной койке, вытянув больную ногу.

— Осваивайтесь, — кивнул он. — Я пока тут покомандую. С койки.

Мы с Кольцовым переглянулись и расхохотались. Дурново, сидя на койке, только покачал головой, но было видно, что он и сам едва сдерживает улыбку.

— Ладно, — сказал Кольцов, отсмеявшись. — Завтра у нас рапорты, бумаги, вся эта канцелярщина. А сегодня… Семён Семёнович, как вы смотрите на то, чтобы отметить прибытие?

— Смотрю крайне положительно.

— Вот и отлично. Зайдём за Морозовым, он должен быть в казармах Сибирского экипажа, на Экипажной улице, тут недалеко.

— А деньги? — спросил я. — У меня ни гроша.

— В портовой канцелярии аванс выдают, — пояснил Кольцов. — В счёт будущего жалованья. Пятнадцать рублей на брата. Нам, офицерам, по чину положено.

Я хмыкнул про себя. Пятнадцать рублей это полтора обеда в хорошем ресторане. Но в трактире этих денег хватит на хороший вечер с запасом. Что ж, и на том спасибо.

Мы вышли на Светланскую. Вечерний Владивосток жил своей жизнью. Газовые фонари уже зажглись, их жёлтый свет отражался в лужах на мостовой. Пролётки цокали копытами по булыжнику.

Казармы Сибирского флотского экипажа на Экипажной улице представляли собой длинные приземистые здания с белыми наличниками и запахом казённой капусты из распахнутых окон. Морозов сидел на крыльце, покуривая трубку. Увидев нас он поднялся, одёрнул робу.

— Вашбродь! А я уж думал, не свидимся. Чего это вы тут?

— За тобой, Илья Егорыч, — сказал Кольцов. — Идём. Посидим, помянем.

Морозов кивнул и выбил трубку о перила.

Мы выбрали трактир «Тихий океан» на Светланской — не слишком дорогой, но приличный для военных. Там было тепло, накурено и шумно. За соседним столом сидела компания портовых артиллеристов, за дальним углом спорили о чём-то два штатских в потёртых сюртуках.

Кольцов взял на себя переговоры с половым. Через минуту на столе появился графин с казённой водкой, три рюмки, тарелка с солёной корюшкой и чёрный хлеб. Кольцов разлил по первой.

— За тех, кто не дошёл, — сказал он негромко.

Мы выпили молча, не чокаясь. Водка обожгла горло и провалилась в желудок тёплой тяжестью.

— За Чижа, — тихо добавил Морозов, глядя в рюмку. — Хороший был мужик. Машину чуял, как никто иной.

— За Чижа, — повторил я.

Кольцов снова наполнил рюмки.

— Знаете, — сказал он, глядя куда-то в стену, — я ведь когда нас накрыли в тумане, думал всё. Кончилась наша миноноска. А вы, Семён Семёнович, просто встали и начали резать. Под обстрелом. Не представляете, как это воодушевило меня, да и всю команду.

— У меня выбора не было.

— У вас никогда выбора нет, — усмехнулся Кольцов. — А у других он есть, и они его делают. А вы нет. Вы просто делаете то, что должны. И знаете… я рад, что мы встретились.

— Я тоже, Алексей Степанович, я тоже.

Выпили по второй. Помолчали. Где-то далеко, в порту, прогудел буксир.

Морозов отодвинул пустую тарелку.

— А что теперь? — спросил он. — С «Бравым»-то нашим что будет?

— Отремонтируют, я думаю, — ответил Кольцов. — Повреждения не фатальные. Руль починят, машину переберут. Через пару недель снова в строй. А там и войне конец. Перемирие, говорят, вот-вот подпишут. Вернёмся домой или куда пошлют.

— А вы куда хотите? — спросил я, глядя на него.

Кольцов задумался.

— Я хочу командовать кораблём. Не миноносцем, а чем-то большим. Крейсером, может. Чтобы выйти в океан и знать, что ты ведёшь его сам. А вы?

Я покрутил рюмку в пальцах.

— Я врач. Я хочу лечить, оперировать, учить.

— Учить? — переспросил Морозов. — Кого это?

— Марию Андреевну для начала. Она попросилась в ученицы, а я согласился.

Морозов понимающе кивнул. Кольцов посмотрел на меня с лёгким прищуром.

— Я так и знал, что она не просто так вокруг вас крутилась.

— Она не крутилась. Она работала. И будет работать дальше.

За соседним столом грохнули кружками — артиллеристы затянули песню. «Раскинулось море широко…» — выводил чей-то высокий голос. Я прислушался. Песня была про смерть, про кочегара, который умирает на вахте. Хорошая песня. Правильная.

— Знаете, что я думаю? — сказал я, когда пение стихло. — Мы все сейчас как этот кочегар. Мы все устали. Мы все потеряли друзей. Мы все видели смерть. Но мы дошли. И это главное.

— До Владивостока, — сказал Морозов. — Это ж край земли. Дальше только океан.

— Дальше дом, — возразил Кольцов. — Когда-нибудь.

Мы помолчали. Морозов налил уже без церемоний.

— А ты, Илья Егорыч? — спросил я. — Чего ты хочешь?

— Я? — Морозов удивился, словно его впервые спросили о таком. — Я хочу внуков понянчить. У меня в Кронштадте двое. Девчонки. Старшая уже буквы знает. Может, скоро и на покой.

— Рано тебе на покой, — сказал Кольцов.

— Рано, — согласился Морозов. — Да и флот не отпустит. Флот он как репей: прицепится, да не отдёрнешь.

Мы выпили. За окнами трактира совсем стемнело.

Возвращались по ночной Светланской. Фонари горели уже тускло, пролётки попадались всё реже. Где-то далеко, в порту, перекликались пароходы. На душе было спокойно. Может, водка тому виной. А может, мысль, что мы всё-таки дошли.

И кто бы мог подумать, что такое станется, а, Семён?

Утро началось с рапортов. В портовой канцелярии нас собрали в большом кабинете, за длинными столами уже сидели офицеры с прорвавшихся кораблей. Каждому выдали стопку бумаг, чернильницу и перо.

— Пишите, господа, подробно, — объявил канцелярист. — Всё, что было после боя: манёвры, повреждения, расход угля.

Я сел за стол и отвинтил крышку чернильницы. Писал сухо: перечень раненых, пункция перикарда отдельной строкой, резекция кишки на палубе — с объяснением обстоятельств. И про уголь. Как жгли мебель. Что альтернативой была смерть.

Кольцов заглянул через плечо.

— Про Бублика не пишете?

— Нет. Не о чем писать, мы всё решили.

Он кивнул и больше не спрашивал.

Вызов к адмиралу Греве пришёл на следующий день. Кабинет командира порта был обшит дубовыми панелями, на стенах — портреты императоров и карта Тихого океана. Контр-адмирал, сухой, с холодными глазами, сидел за массивным