Хирург из будущего - Федор Серегин

— А если сделаем всё равно можем не дойти, — прохрипел Дурново.

— Верно. Но тогда у нас будет шанс.

— Какой?

— Один из десяти. Может, один из двадцати. Но это лучше, чем ноль. А ноль у нас будет, если мы ничего не сделаем и будем дрейфовать, пока японцы нас не найдут.

Дурново молчал. Смотрел в потолок. Я знал, о чём он думает: о трибунале, о карьере, о том, что скажут в Адмиралтейств-коллегии. О том, что младший судовой врач вообще не имеет права предлагать такое.

— Спросят с меня, — глухо произнёс он. — И с Кольцова. С вас, Туманов, спросу не будет. Вы лицо нестроевое, вам что корабль, что баржа — лишь бы лазарет работал. А мы офицеры. За каждый сожжённый рундук ответим. За каждый.

— Ответите, — согласился я. — Но знаете, господин лейтенант, что я вам скажу? Я много раз видел, как умирают люди. И на войне, и после неё. И я понял одну простую вещь: лучше отвечать перед начальством за сожжённую мебель, чем перед самим собой за то, что не сделал всё возможное. Выживание это не про героизм. Это про способность жрать собственный страх и превращать его в топливо. Как это дерево! Оно вам конечно не уголь, шо оно будет гореть. И гореть медленно. И пока оно горит мы будем двигаться. Пока мы двигаемся мы живы. А пока мы живы у нас есть шанс. Небольшой, один из двадцати, но он есть.

Кольцов молчал, глядя на меня. Морозов уставился на Дурново и пальцы у него дрожали. Дурново перевёл взгляд на мичмана.

— Алексей Степанович, вы поддерживаете?

— Так точно, — не колеблясь, ответил Кольцов. — Я считаю, что врач прав. Другого выхода у нас нет. Если сядем без хода это конец. Я принимаю на себя ответственность перед вами и перед вышестоящим командованием.

Дурново помолчал, потом медленно, превозмогая боль, повернул голову ко мне.

— Делайте что хотите. Но если мы дойдём — вы, Туманов, напишете рапорт. Подробный. И я приложу к нему своё особое мнение. Поняли?

— Так точно, господин лейтенант.

— Тогда идите. И чтоб я вас больше не видел до Владивостока. Разве что с хорошими новостями.

Через час «Бравый» превратился в адскую кузницу. Матросы выстроились живой цепочкой: одни рубили ящики и рундуки на щепу, другие кидали в топку. Запасные реи пошли под топор вместе с офицерскими столами.

Я спустился в кают-компанию. Чиж лежал на койке, дышал тяжело, с присвистом. Пульс едва прощупывался. Мария стояла рядом, сжимая чистый бинт, который был уже не нужен.

Когда всё закончилось, она всхлипнула. Я молча закрыл Чижу глаза.

— Почему? — спросила она шёпотом, сдерживая слезы.

— Потому что мы не боги. У каждого врача есть своё кладбище. Это нормально.

— Как вы можете так говорить⁈

— А что я должен? Рыдать? — я посмотрел на неё. — Я своё отрыдал, голубушка. Теперь просто работаю.

Она глотала слёзы. Я вздохнул.

— Слушайте, Мария Андреевна. Плакать и грустить это нормально. Но главное уметь вовремя отпустить. Если за каждым ушедшим тащиться, как за гробом, никакой жизни не хватит. Я живу просто: если ничего не могу сделать — отпускаю ситуацию. Иначе она сожрёт меня изнутри. Я лучше буду вспоминать, как вкусно ел вчера, как пахнет море на рассвете или вкус любимой женщины. Чем лица тех, кого не спас.

Она вытерла щёки.

— Вы странный, Семён Семёнович.

— Мне говорили.

Хоронили ночью. Море стихло, туман рассеялся. Звёзды на небе крупные. Тело Чижа, зашитое в парусину с грузом в ногах, положили на доску. Команда выстроилась на палубе — человек сорок мужиков, хмурых и уставших. Дурново вышел на костылях с моего разрешения, Кольцов встал рядом. Морозов снял шапку, ветер трепал его волосы.

Я читал молитву, которой научил дед. Вроде и не верил, а слова всплыли сами.

— Со святыми упокой…

Доска накренилась. Тело ушло в воду без всплеска. Бублик плакал, не скрываясь, слёзы текли по щекам. Анна Тимофеевна, вторая сестра милосердия, подошла и положила руку ему на плечо.

— Сыночек, — прошептала она. — Ты держись. Он теперь там, где спокойно.

Бублик вытер нос рукавом и, сгорбившись, ушёл в кубрик.

На следующий день мы шли. Дерево в топке горело жарко, машина тянула. Кольцов не отходил от штурвала, я влил в него чай, велел Марии принести поесть, но он только мотал головой.

— После, Семён Семёнович. Сейчас нельзя расслабляться.

Мария работала без отдыха, спала урывками. Анна Тимофеевна взяла на себя уход за ранеными: поила, перевязывала, утешала. Угольщик с пункцией сердца уже сидел на койке и требовал есть. Шов чистый. Повезло чертяке.

— Доктор, — окликнул он меня. — Говорят, вы меня с того света вытащили.

— С этого. Ты ещё не умирал до конца.

Он не понял, но на всякий случай заулыбался.

Марию я нашёл на корме — она стояла, облокотившись на леер, ветер трепал волосы.

— Как вы?

— Нормально.

— Врёте.

— Вру, — согласилась она. — Думаю о «Княжне Ольге». Мы её потеряли, когда начался бой. Может она утонула. Может, японцы подобрали. Может, ещё держится.

— Может, ещё увидимся, — сказал я.

— Вы верите в это?

— Я верю, что море большое. И что иногда корабли находят друг друга. Даже когда кажется, что всё кончено.

Она посмотрела на меня.

— Это вы серьёзно?

— На этот раз да.

К вечеру снова наполз туман. Видимость упала, «Бравый» шёл малым ходом. После утреннего боя каждый шорох казался атакой. Кольцов стоял на мостике с красными от недосыпа глазами, Дурново опирался на костыль.

— Силуэт! — заорал Кротов с марса. — Прямо по курсу!

Я впился глазами в туман. Тёмный размытый контур. Трубы. Мачты.

— Наш? — голос Кольцова дрогнул.

— Не разберу. Флагов не видно.

— Может, дозорный крейсер, — сказал Дурново. — Мы должны быть у Приморья.

— Может, и японская засада, — добавил я.

Все замерли.

— Что делать, господин лейтенант? — спросил Кольцов.

Дурново выпрямился, бледный, но прямой как штык.

— Курс прямо. Малый ход. Если наши, встретят. Если японцы…

Он не договорил. «Бравый» двинулся вперёд. Я смотрел в туман и сказал вполголоса:

— Вот и всё. Либо конец либо начало.

Глава 5