Хирург из будущего - Федор Серегин

покачивались в такт килевой качке, пахло махоркой, потом и гречневой кашей с маслом. Команде дали отдых, и боцман Морозов разлил чарки — по уставной норме, но сегодня, в честь спасения, чуть щедрее. Матросы сидели вокруг сдвинутых рундуков: кто на полу, кто на подвесных койках.

Я заглянул проверить раненых. Двое легкораненых спали, укрывшись шинелями. Остальные сидели в общем кругу.

— О, вашбродь! — матрос Бублик, рыжий и конопатый, поднял кружку, как флаг. — Садитесь с нами. Чайку? Или, может, чего покрепче?

— Чайку, — сказал я, опускаясь на край рундука.

Мне подвинули жестяную кружку. Рядом сидели Морозов с трубкой, Чиж, уже обсохший и выпивший чарку, сигнальщик Кротов с оттопыренными ушами, как у летучей мыши, и ещё один матрос, молчаливый, с тяжёлыми руками. Ещё двое тихо переговаривались в углу.

— Садитесь, садитесь, — суетился Бублик. — Вы ж наш теперь.

— С каких это пор? — я понюхал чай — крепкий, с травами.

— С тех самых, как в машинное полезли, — сказал Чиж. — Я такого не видел с Порт-Артура. Там у нас доктор был, ну до вас, Соколов, тот тоже в огонь лез. Но тот бывший военный, а вы учёный.

— Учёный, — повторил я. — Ну да.

— А я гляжу, вы не брезгуете с нами, — заметил Морозов, выбивая трубку. — Другие офицеры в кубрик не заходят. Боятся, что ли, запаха?

— Я его сам источаю, — сказал я.

Бублик хохотнул, Чиж ухмыльнулся. Морозов покачал головой, но было видно, что шутка понравилась.

— Раньше вы, Семён Семёнович, и чай-то с нами не пили, — заметил он. — Всё по книжкам. Бывало, дрожали при виде крови.

— Дрожал. А теперь перестал.

— Отчего ж? — спросил Кротов, хлопая светлыми ресницами.

— Испугался сильно, что по моей вине люди умрут. Помогло. От глупости помогает. И от желания спрятаться, когда надо действовать.

— А вам страшно было? — спросил Морозов. — Ну, когда вы капитана резали?

— А тебе?

— Мне страшно. Я как кровь увидел, чуть сам за борт не сиганул. Вы ж ему чуть не до кости…

— И что? Не сиганул же. Вот и я не сиганул. Значит, оба справились.

— Это да, — протянул он. — Но вы и в машинном командовали. Я-то думал, вы тихий, а вы… злой.

— Злость как топливо. Когда угля нет, можно и на злости идти.

— И долго так можно? — спросил Чиж.

— До Владивостока. Если повезёт.

— Мрачно шутите, вашбродь, — сказал Морозов, снова набивая трубку.

— Работа такая. — Я допил чай и встал. — Ладно, завтра тяжёлый день. Отдыхайте.

У двери обернулся.

— Если кто спросит про сегодняшнее — про меня, про то, как я командовал, про все… Говорите: доктор своё дело знает. И не больше. Незачем начальству знать, как именно мы тут выживали. Ясно?

Матросы закивали. Морозов молча поднял кружку — не то в знак согласия, не то в знак уважения. Чиж что-то понял. Кротов кивал, как болванчик. Бублик смотрел с открытым ртом.

Я вышел в коридор и прикрыл дверь. За спиной загудели голоса — тише, чем раньше, но горячо. Я не стал прислушиваться.

Ночью я стоял на палубе. Море лежало тихое, почти зеркальное. Звёзды над головой висели крупные, чужие — не такие, как в Москве. Без светового загрязнения и смога Млечный Путь сиял над мачтами белой дорогой. Я держал трубку во рту, вдыхал горький дым и думал.

Внутри мне почти пятьдесят. Снаружи тридцать. Я умер однажды: авария, инвалидность, запой, остановка сердца. А теперь стою на палубе миноносца в чужом теле и чужом веке. Кто мне это поручил? Дед? История? Я сам? Да никто не поручал. Просто так вышло.

— Вам не спится? — голос Марии раздался за спиной.

— Не спится. А вы что?

— Тоже. Привыкаю к новому месту.

Она встала рядом, протянула кружку.

— Чай. Горячий, осторожно

Я взял. Руки на секунду коснулись друг друга, ее пальцы были холодными.

— Спасибо, Мария Андреевна.

Она поправила косынку и посмотрела на звёзды.

— У вас лицо человека, который решает сложную задачу.

— Нет, просто смотрю на небо.

— И что вы там видите?

— Ничего нового. Те же звёзды, что и всегда. Но отсюда они кажутся ближе. Может, потому что над морем ничего нет — только небо.

— Или потому что здесь иначе смотришь на вещи, — сказала она тихо. — Я заметила: в море всё иначе. И люди, и мысли.

— Вы часто так стоите по ночам?

— Раньше нет. Теперь, думаю да. После смерти начинаешь ценить тишину.

— После чьей смерти?

Я помолчал, глядя на гладкую воду.

— После любой, Мария Андреевна. В нашей работе смерть дело привычное.

Она кивнула. Потом вдруг сказала:

— Я помню, как мы выходили из Одессы. Было тепло, солнечно. «Княжна Ольга» была целой, новой. А теперь, возможно, не дойдёт до порта.

— Вы злитесь?

— Нет. Я грущу… Люди гибнут, корабли тонут, война. А я… я не могу привыкнуть.

— Если привыкнете это будет плохо. Значит, закончилось сердце.

Она посмотрела на меня.

— Вы сказали про свою смерть. Это была шутка?

— Шутка. Всего лишь шутка.

— Но вы сказали это так, будто…

— Мария Андреевна. — Я обернулся к ней. — Когда работаешь с умирающими, начинаешь чувствовать себя так, словно сам побывал на том свете. Это профессиональная деформация. Как я и сказал сразу. Вот и всё. Хорошо?

— Хорошо, — сказала она, но по глазам было видно: не поверила.

Она ушла, оставив меня одного. Я докурил трубку и затушил её о железный планширь.

Тишину разорвали быстрые, тяжёлые шаги. Так бегают только с плохими новостями.

— Вашбродь! — перед мной вырос запыхавшийся вестовой. — Капитан требует вас и господина мичмана. Срочно!

— Что случилось?

— Не могу знать! Приказано передать: немедленно!

В каюте Дурново уже были Кольцов и Морозов. Боцман стоял у двери с таким лицом, что я сразу понял: хороших новостей не будет. Вид у него был напряжённый и виноватый — так смотрят люди, которым предстоит сообщить непоправимое.

— Садитесь, — сказал Дурново.

Командир был бледнее, чем днём, но все еще держался прямо.

— Морозов только что доложил. Докладывай, боцман.

Морозов откашлялся.

— Угля почти нет. То,