Хирург из будущего - Федор Серегин

Мы с Кольцовым переглянулись. Морозова в каюте не было, точных цифр я не знал.

— Запасы есть, — сказал я. — Боцман должен уточнить.

— Пусть уточнит и доложит мне. — Дурново повернулся ко мне. — А теперь скажите прямо, Туманов: что с вами произошло?

Я ждал этого вопроса, но не от него. Думал, спросит Кольцов или Морозов. Но командир всегда видит глубже.

— В каком смысле, господин лейтенант?

— В прямом. Я помню вас другим. Тихим и книжным. Вы в походе всё время сидели в каюте, читали учебники. Даже когда мы грузили уголь в Носси-Бей, не выходили на палубу. А теперь оперируете, как профессор. Командуете на палубе. Принимаете решения. Матросы смотрят на вас, как на капитана. Я не жалуюсь, не подумайте. Я просто хочу понять.

Кольцов замер у двери. Он тоже хотел это услышать, наверное даже больше, чем Дурново.

— Война быстро учит, — сказал я спокойно. — Бой, кровь, люди, умирающие у меня на столе. Я понял, что моя нерешительность это смертный приговор для тех, кого я мог бы спасти. И сделал выводы. Перестал бояться. Перестал ждать чьего-то приказа, когда ситуация требовала действий. Перестал прятаться за учебники.

— Это не объясняет знание морского дела.

— Я и не знаю морского дела. Я знаю, как работать с людьми. А люди везде одинаковы: и в операционной, и в машинном. Им нужен кто-то, кто скажет, что делать.

Дурново долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Кольцова.

— Мичман, вы подтверждаете?

— Так точно. Господин врач действовал решительно. Без него мы могли потерять машинное отделение. А возможно, и «Бравый».

— Хорошо. — Дурново прикрыл глаза. — Туманов, в срочных вопросах на время моей болезни ваше право помогать. Никто не смеет оспорить. Кольцов, вы продолжаете командовать. Я пока не в строю. Но докладывать мне обо всём.

— Слушаюсь, — сказали мы почти хором.

Я поднялся.

— Разрешите идти? У меня тяжёлый в лазарете, нужно проверить.

— Идите. И… Туманов. Спасибо. За жизнь и за корабль.

Я кивнул и вышел в коридор. У двери перевёл дух: этот разговор вымотал меня больше, чем последняя операция. Кольцов вышел следом.

— Алексей Степанович, я хотел…

— Понимаю, — перебил он тихо. — Действительно, небывалое дело, чтобы младший врач так командовал. Но вы правы. Людям в сложной ситуации нужно твёрдое плечо. Я рад, что им оказались вы.

— Спасибо.

— Не за что. Я на вашей стороне. — Он помолчал. — Но вы правда другой. Не знаю почему, но я рад, что вы теперь такой.

Он пожал мне руку и ушёл на мостик.

В кают-компании было тепло. У трубы отопления сушились шинели раненых. На тюфяках лежали двенадцать человек: семеро наших и пятеро с «Княжны Ольги». Катастрофически много для миноносца с экипажем в семьдесят душ.

Мария Андреевна стояла у стола и раскладывала инструменты. Рукава закатаны до локтей, движения точные, без суеты. Она не металась между ранеными, а делала всё по очереди — это говорило о хорошей выучке.

— Вас Морозов спрашивал, — сказала она, не оборачиваясь. — Говорит, в кубрике что-то обсуждают.

— Уже знаю. — Я снял мокрый китель, накинул халат. — И ещё у нас один тяжёлый. Угольщик с вашей баржи, осколок в груди. Вероятно уже тампонада сердца.

Она повернулась, в серых глазах мелькнул страх.

— Вы уверены? Тампонада это почти всегда…

— Смерть? Да. Но не всегда. Готовьте инструменты: длинная игла, самая тонкая, шприц, йод. И таз.

— Таз?

— Таз, для крови. И чистую тряпку на стол.

— Вы… вы будете пунктировать сердце? Иглой?

— Именно.

— Я слышала об этом, но никогда не видела. И не знаю никого, кто бы делал такое на флоте.

— Теперь знаете. Мы рискнём. Если ничего не сделать он умрёт. Если сделаем, то возможно выживет.

Мария кивнула. В её глазах уже не было страха — только напряжение.

Я прокипятил длинную иглу с широким просветом, обработал йодом грудину. Тот лежал без сознания, дышал прерывисто, поверхностно. Кожа серая, пульс на запястье едва прощупывался.

— Свет поближе.

Мария поднесла лампу. Я нащупал точку вкола — под мечевидным отростком, чуть слева.

— Сейчас мы пощекочем его сердце. Если забьётся, будем жить. Если нет, тоже успокоится.

Мария бросила на меня короткий взгляд.

— Вы всегда так шутите во время операции?

— Всегда. Это помогает, привыкнете. Держите таз ровнее, это вам не самовар.

Она не ответила, но уголок губ дрогнул.

Игла вошла под кожу. Я вёл её медленно, очень медленно, под углом к левому плечу. Ткани сопротивлялись, потом поддались. Сопротивление — провал — перикард.

Тёмная кровь пошла в шприц.

— Таз.

Мария подставила таз. Кровь вышла — немного, граммов тридцать, но достаточно. Сердце, освобождённое от сдавления, забилось ровнее. Дыхание угольщика выровнялось. Пульс на запястье наполнился.

— Готово. — Я вытащил иглу, прижал тампон. — Плотно перевяжите.

Мария выполнила всё молча, потом вытерла руки и посмотрела на меня.

— Где вы этому научились, Семён Семёнович?

— В анатомическом театре.

— Пункция сердца? В анатомическом театре?

— Хороший был театр. С хорошими актёрами.

— Вы странно шутите.

— Я вообще странный. Привыкайте.

Она помолчала, потом сказала тихо:

— Я один раз видела, как пытались такое сделать. В Порт-Артуре. Умирал молодой офицер. Хирург сказал тампонада, надо пунктировать. Но не решился. И офицер в итоге умер. А вы вот решились.

— Я много чего решил в последнее время. Смерть вообще способствует решительности.

— Чья смерть?

— Своя, — я усмехнулся, увидел её взгляд и добавил: — Шучу. Просто когда работаешь с умирающими, начинаешь чувствовать себя так, будто сам там побывал. Ничего мистического.

Она ничего не сказала. Я кивнул на раненого.

— Следите за ним. Если пульс ослабнет бегите сразу за мной.

— Хорошо, он, кажется, спит.

— Вот и пусть спит. — Я взял полотенце, вытер руки. — Вы сами-то ели?

— Нет. Некогда было.

— Потом обязательно поешьте. Я распоряжусь, чтобы Морозов принёс вам ужин. Вы нужны мне сильной.

— Я в форме, — сказала она. — Я умею долго не есть.

— Это не навык, которым стоит гордиться. Поешьте.

Она чуть улыбнулась, взяла стопку чистых бинтов и пошла проверять раненых. Я смотрел ей вслед.

Вечером в кубрике было почти уютно. Масляные лампы