Хирург из будущего - Федор Серегин

— Чиж, доклад.

— Течь уменьшилась, вашбродь. — Голос у него сел. — Откачивать надо, помпой.

— Вот и качайте. Все, кто стоять может за работу. По очереди, пока сухо не будет. И у пробоины поставь дежурного. Если снова даст течь — кричать сразу. Понял?

— Так точно.

На палубу я выбирался уже на ватных ногах. Мышцы снова гудели, но ветер с брызгами ударил в лицо, и стало легче. Дым рассеивался, море вокруг было серое и неспокойное.

Кольцов стоял у гакаборта и смотрел на меня, будто я с луны свалился. В его взгляде читался целый ворох вопросов, он переминался с ноги на ногу, хотя по званию был выше меня.

— Господин врач… — начал он.

— Потом. — Я опять вытер лицо. — Что с рулём?

Кольцов сглотнул и вытянулся по стойке смирно. Была у него такая привычка: когда нервничал, становился ещё официальнее и говорил сухо, как на параде.

— Руль восстановлен. Ход малый. Идём помаленьку.

— Вот и славно. Курс на Владивосток. Держите меня в курсе.

— Есть. — Он помялся, потом выпалил: — Разрешите вопрос?

— Ну?

— Вы раньше никогда не командовали на палубе. А сегодня и в машинном, и здесь. Откуда вы знаете, что делать?

Я посмотрел на него. Двадцать три года, перевязанная голова, глаза горят. Не враг он, просто молодой очень.

— Я не знаю, мичман. Я просто действую. Думаете, в медицинском институте только анатомию учат? Там учат не стоять столбом, когда вокруг люди мрут.

— Но морское дело…

— Море та же операционная. И там, и там надо работать быстро и не паниковать. Остальное приложится. Идите, на вас корабль.

Он набрал в грудь воздуха, сжал кулаки, но выдохнул, проглотил несказанное и ушёл на мостик. Правильно, хороший офицер умеет вовремя заткнуться.

Я остался на палубе, глядя на море. Внутри колотилось от холода, от напряжения, и от того, что я снова избежал разоблачения. С терминами было трудно. Я их помнил, но память была чужая. Каждый раз, когда хотел крикнуть «трап», на язык лезло «лестница». Когда нужно было рявкнуть «лево на борт!», мозг выдавал просто «налево!». Приходилось задерживаться на долю секунды, выуживать нужное слово — как из проруби рыбу голыми руками. А матросы ведь не дураки, они замечают, когда офицер запинается. Хорошо, что в аврале не до того.

Подошёл Морозов. Он двигался бесшумно, как все боцманы. В руках кружка.

— Чай, вашбродь. Горячий с сахаром.

Я сжал кружку, и пальцам стало хорошо, тепло. Контраст с ледяной водой был такой, что я чуть не застонал.

— Спасибо, Илья Егорыч.

Он потоптался рядом, пытаясь что-то сказать. Я ждал.

— Вы это… простите, что лезу. Но команда говорит про вас.

— Что именно?

— Что вы другой. Раньше, дескать, тихий был, всё по книжкам. Даже когда матрос зуб выбил — вы его полчаса уговаривали рот открыть. А теперь… — он замялся, покрутил в пальцах трубку. — Как подменили.

Я отхлебнул чай. Горячий, сладкий — Морозов явно от себя добавил, уставная норма такого не предусматривала.

— А ты сам что думаешь?

— Я думаю это война. Она всяких меняет. Кого ломает, а кого крепче делает. Вас, видать, покрепче. — Он помолчал. — Я в Китайском походе был, в девятисотом. Там у нас один мичманок был, тихий, бледный, всё за мамкину юбку прятался. А как попал под огонь — вон какой стал, батареей командовал. Я это к тому, что…

— Всё ты правильно понял. Видно, я под второй тип подхожу, надоело мне бояться.

— Вот и правильно, — кивнул Морозов. — Ладно, пойду. А вы не стойте на ветру, простудитесь. Доктор нам ещё нужен.

Каюта командира встретила запахом карболки и пота. Дурново лежал на койке, бледный, с заострившимся носом, но глаза смотрели уже осмысленно. Так смотрят пациенты, которые перевалили кризис и теперь осознают, что выжили. Он даже попытался приподняться, но я мягко уложил его обратно.

— Лежите, а то шов разойдётся, и второй раз штопать будет больнее.

— Туманов. Садитесь. — Голос слабый, но твёрдый.

Я опустился на табурет. Следом вошёл Кольцов и замер у двери, вытянувшись так, будто шест проглотил.

— Докладывайте, — потребовал Дурново.

Кольцов откашлялся.

— Трое убитых в машинном, девять раненых, вы в их числе. Руль восстановлен, ход малый. Пробоина заделана. Идём на Владивосток.

— А госпитальное судно? Мне доложили, вы кого-то подобрали.

— Так точно, — я поставил кружку на стол. — «Княжна Ольга». Частное, мобилизовано по войне. Подобрали раненых и персонал. Само судно на плаву, следует за нами. Связь держим через сигнальщика.

Дурново нахмурился.

— «Княжна Ольга»? Не помню такой в списках. Откуда она?

— Видимо, мобилизовали уже после нашего выхода из Ревеля, — сказал я. — Таких судов много было по частной инициативе. Владивостокское общество Красного Креста фрахтовало всё, что могло плавать и держать лазарет. «Ольга», кажется, из Одессы.

— Возможно, — пробормотал он. — Ладно. Сколько раненых на борту?

— Двенадцать. Один тяжёлый — угольщик с «Ольги», подозрение на тампонаду сердца. Состояние стабильное, но может ухудшиться в любой момент. Пойду оперировать, как только сестра закончит подготовку. Остальные легко ранены, через неделю встанут на ноги.

— Тампонада? — Дурново прищурился. — Как вы собираетесь его спасать здесь?

— Иглой и спасу.

— Смело. Где учились?

— В анатомическом театре, господин лейтенант. И практика была хорошая.

— Хорошая практика, — он впервые усмехнулся за разговор. — Ладно, медицина ваше дело. Что с персоналом «Ольги»?

— Две сестры милосердия. Одна толковая, уже ассистирует — Мария Андреевна Власьева. Вторая постарше, пока приходит в себя после контузии.

— Женщины на боевом корабле, — Дурново покачал головой. — Небывалое дело. Но военное время… пусть работают.

Он перевёл дыхание. Было видно, что каждое слово даётся ему с трудом. Кольцов ждал.

— Что с ходом? — спросил Дурново.

— Пять-шесть узлов, — ответил Кольцов. — Правый вал заклинило, левый тянет. Чиж говорит, нужен док, на ходу не разобрать.

— Пять узлов. Сколько идти до Владивостока?

— Порядка трёх дней, — сказал Кольцов. — Если море будет спокойным и ветер не изменится.

Дурново перевёл взгляд на карту. Мысленно считал мили, узлы, часы.

— Три дня это много. Но