Хирург из будущего - Федор Серегин

— Зажим.

Я раздвинул мышцы и вошёл в брюшную полость. Диафрагма разорвана косой рваной раной сантиметров восемь. Через неё в плевральную полость ушла часть желудка. Стенка желудка синюшная — на лицо ущемление, нарушение кровотока. Ещё час-два, и начался бы некроз.

— Видите? — бросил я Марии. — Вот диафрагма. Вот желудок, он ущемлён. Если не вернуть его сейчас, начнётся некроз, потом сепсис. И тогда всё.

Она кивнула, не отрывая глаз от операционного поля. Я заметил как сильно она сжимала край операционного стола, но голос был спокойный:

— Что дальше?

— Торакотомия. — Я услышал, как за спиной Руднев шумно выдохнул. — Надо вскрыть грудную клетку, иначе не добраться.

— Это смерть, — громким шёпотом произнёс кто-то из врачей. — Лёгкое спадётся, он задохнётся.

Я не ответил. Сделал разрез по межреберью. Кожа, мышцы, плевра. Как только я вошёл в плевральную полость, раздался характерный свист — воздух устремился внутрь, и лёгкое на наших глазах опало, как проколотый воздушный шарик.

— Всё! — выкрикнул кто-то. — Он не дышит!

Пациент действительно перестал дышать. Грудная клетка замерла. В операционной началась паника: кто-то охнул, кто-то отшатнулся, санитар выронил таз, и он с грохотом покатился по полу.

— Тихо всем! — рявкнул я.

Все замерли.

— Он не дышит, потому что лёгкое схлопнулось. Это ожидаемо, продолжаем работу! Доктор Самойлов, тампон. И готовьте иглу.

Я работал быстро. Низвёл желудок обратно в брюшную полость. Осмотрел — стенка была отёчной, но жизнеспособной. Кровоток восстанавливался на глазах. Затем диафрагма. Ушил разрыв двухрядным швом: шёлк на внутренний слой, кетгут на внешний. Стежок за стежком. Тихо и спокойно. Никто в операционной не дышал.

— Готово. Теперь лёгкое.

Я взял иглу с широким просветом и резиновую трубку, которую отыскала Мария, соединил их. Другой конец трубки опустил во флакон с физраствором, продырявив пробку.

— Да что это? — не выдержал Руднев.

— Водяной клапан. Сейчас увидите сами.

Я ввёл иглу в плевральную полость, ровно туда, где только что было схлопнутое лёгкое. Через трубку пошли пузырьки. Воздух выходил, булькая через воду, а обратно не заходил. И лёгкое начало расправляться. Медленно, нехотя, оно раскрывалось, заполняя плевральную полость. Прошла минута и пациент сделал вдох. Сам, без помощи. Грудная клетка поднялась и опустилась. Потом ещё раз. И ещё…

По операционной прокатился вздох.

— Боже мой… — прошептал Самойлов.

Я наложил последний шов на грудную клетку и отошёл от стола. Руки вдруг задрожали, оно и понятно.

— Мария Андреевна, проследите за повязкой. Доктор Самойлов спасибо, вы отлично работали. Все молодцы!

Руднев стоял у стены, лицо серое. Он ничего не сказал, просто развернулся и вышел.

Вельяминов, всё это время молча наблюдавший из угла, подошёл ко мне:

— Я думал, вы его убьёте.

— Я тоже так думал первые пару минут.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде что-то изменилось, похоже что исчезло снисхождение.

— Доктор Туманов. Я не знаю, где вы учились. Но я рад, что адмирал прислал вас ко мне.

Он ушёл. Я остался в опустевшей операционной. Мария заканчивала перевязку. Самойлов с санитаром укладывали пациента на каталку. Я присел на край стола и закрыл глаза.

Операция заняла пять с половиной часов. Когда я вышел в коридор, за окнами уже светлело. Раннее утро, самое глухое время суток, когда даже сторожа клюют носом.

Мария стояла у окна, глядя на просыпающийся город. Увидела меня и обернулась:

— Вы как сами-то?

— Нормально. Устал маленько.

— Я думала, он умрёт. Когда лёгкое опало… все были уверены.

— Я не был.

— Вот поэтому вы и делаете то, чего никто не делает.

Я устало пожал плечами.

— Я не успела вас поблагодарить, — сказала она наконец.

— За что?

— За то, что разрешили быть здесь. Могли бы взять любого другого. Но вы послали за мной. Значит, доверяете.

— Доверяю. Вы лучше всех, кто здесь есть.

— Вы серьёзно?

— Я никогда не шучу о таком.

Она улыбнулась:

— Идите спать, Семён Семёнович. Вы еле на ногах стоите.

Я кивнул и пошёл к выходу. В спину донеслось:

— И спасибо. За то, что показали мне это.

Я поднял руку, не оборачиваясь. Она поняла.

Дом встретил тишиной. Я осторожно приоткрыл дверь, стараясь не скрипеть, но в гостиной горел свет. Кольцов сидел за столом с книгой. Дурново полулежал на койке, закинув ногу на подушку, и курил.

— Ну наконец-то! — Кольцов вскочил. — Мы уж думали, вас там на опыты пустили!

— Почти угадал. — Я опустился на стул. Ноги гудели так, будто я пробежал марафон.

— Что стряслось? — Дурново затушил папиросу и сел. — Такая срочность, мы уже думали о худшем. Мы до утра не спали.

— Несчастный случай на «Громобое»… Осколок пробил живот и диафрагму. Желудок ушёл в грудную клетку.

Дурново присвистнул:

— Это вообще лечится?

— Теперь лечится.

Я коротко пересказал операцию. Они слушали молча. Когда я закончил, Кольцов покачал головой:

— Знаете, Семён Семёнович, я ведь видел вас тогда, на «Бравом», когда вы Дурново резали. Думал, ну повезло. А теперь понимаю: не везло. Вы просто… другой. Из другого теста.

— Из того же самого. Просто хорошо промешанного.

Кольцов хмыкнул. Дурново потёр заросшую щёку:

— Мне бы шов посмотреть, беспокоит что-то. Дёргает часто.

— Приходите в госпиталь, осмотрю как полагается.

Кольцов тем временем поставил чайник, разлил чай по кружкам.

— А мы тут новости узнали, — сказал он. — «Бравый» наш уже в доке. Ремонт обещают начать на той неделе. Но это надолго.

— Месяца на полтора, не меньше, — добавил Дурново. — Руль менять полностью, машину перебирать. Так что мы пока в резерве. Прикомандированы к портовым службам.

— Это как?

— Это скука смертная. Бумажки, инспекции, учения в порту. Я хотел в море, хоть куда-нибудь.

— Успеете ещё, — сказал я. — Война, как я понимаю, заканчивается.

— Говорят, государь ищет мира, — кивнул Дурново. — Переговоры вот-вот начнутся.

Я промолчал. Внутри засвербило. Портсмутский мир где-то в начале сентября. До «Потёмкина» уже всего две недели. До декабря жалких полгода. Мало. Очень мало времени в запасе.

— Что с вами? — Кольцов заметил мой взгляд.

— Ничего. Устал просто. Пойду ка я спать.