Хирург из будущего - Федор Серегин

— Хорошо. Будете судовым врачом. Но предупреждаю: у нас не клиника, а броненосец. Качка, холод, опасность и повиновение приказам.

— Я готов.

— Тогда собирайтесь. Завтра утром жду на борту.

Он кивнул и ушёл. Я остался в опустевшем бараке, глядя на ряды коек. Ещё вчера они были заполнены умирающими, а теперь пустовали. Мы выиграли ещё одну битву и новый врач, старый, опытный, но готовый учиться, был отличным трофеем.

Я вышел на воздух. Завтра будет новый день. А пока спать.

Я стоял на корме «Потёмкина», опершись на планширь, и смотрел на огни города. Они мерцали вдалеке, и Одесса казалась почти безмятежной.

Шаги я услышал, когда Людмила была уже в нескольких шагах. Она двигалась бесшумно, как всегда. Я не обернулся — просто ждал. Она встала рядом, оперлась на планширь и долго молчала.

— Ты третий день почти не спишь.

— Знаю.

— Гольдберг сказал, ты сделал операцию на обеденном столе. Он до сих пор под впечатлением.

— Он хороший врач. Просто старый. Ему нужно было увидеть, что можно иначе.

— Ты всем показываешь, что можно иначе.

Я пожал плечами. Она закурила, выпустила дым в тёмное небо. Я смотрел на неё краем глаза: тёмные волосы под косынкой, острые скулы, плотно сжатые губы. Уставшая, но не сломленная.

— О чём думаешь?

— О том, сколько ещё людей умрёт, прежде чем всё закончится.

— Много. Но меньше, чем если бы мы ничего не делали.

— Это не утешает.

— А ты ищешь утешения?

Я помолчал, потом повернулся к ней.

— Иногда да. Иногда кажется, что всё это бесконечная череда смертей, и я просто ещё один палач.

Она посмотрела долгим взглядом. В серых глазах отражались огни порта.

— Ты не палач. Ты врач. Спасаешь тех, кого ещё можно, и не мучаешь тех, кого уже нельзя. Это другое.

— Иногда я сам не чувствую разницы.

— А ты не должен чувствовать. Ты должен делать. Чувствовать будешь потом, когда всё закончится.

Мы замолчали. Волны бились о борт, и в их плеске было что-то успокаивающее. Я смотрел на неё и вдруг понял, что впервые за долгое время не хочу быть один. Не хочу уходить в каюту, закрывать глаза и видеть лица умерших на столе. Хочу быть здесь.

— Знаешь, когда я попал на корабль, я думал — здесь бунтовщики и головорезы. А потом увидел, как ты работаешь, споришь, не сдаёшься. И понял, что ошибался.

— Ты это уже говорил, — она чуть улыбнулась.

— Повторяю. Чтобы запомнила.

Она сделала шаг ко мне — ближе, чем обычно. Я чувствовал запах табака и дешёвого мыла. В её взгляде не было ни вызова, ни насмешки — что-то другое, чему я пока не мог найти названия.

— Туманов.

— Что?

— Заткнись.

И поцеловала меня.

Это был не романный поцелуй. Это был поцелуй двух уставших, измученных людей, нашедших друг друга посреди войны. Горький, страстный, настоящий. Я ответил не сразу, но ответил. Ладонь легла на её затылок, вторая на талию, и на несколько секунд мир за пределами палубы перестал существовать.

Когда она отстранилась, в её глазах стояли слёзы. Но она не плакала — просто смотрела так, будто видела впервые.

— Я думала, ты никогда не решишься.

— Я хирург. Мы долго думаем, но режем быстро.

Она фыркнула и уткнулась лбом в моё плечо. Мы стояли на корме броненосца — двое людей, потерявших всё, кроме друг друга, — и в этом было больше правды, чем во всех речах.

— Что теперь?

— Не знаю, — ответил я честно. — Но теперь вместе.

Она подняла голову, улыбнулась — впервые за долгое время — и сказала:

— Вот и славно.

Мы стояли, глядя на огни Одессы, и молчали. Завтра снова будут бои, раненые, решения, от которых тошнит. Но теперь я знал, что не один. И это было лучшее, что случилось со мной за долгое время.

Утреннее солнце только начинало золотить рейд, когда на горизонте показался знакомый силуэт. Миноносец № 267 возвращался, и шёл он не один — за ним тянулись две баржи с углём и небольшой пароход под красным флагом. Я стоял на мостике и чувствовал, как поднимается волна облегчения. Бублик справился.

— Сигнальщик! Передать на «Георгий»: «Встречайте разведку. Приготовиться к разгрузке». И поднимите сигнал «Добро пожаловать».

Через час миноносец швартовался у борта. Бублик первым поднялся по штормтрапу — рыжий, обветренный, с сияющими глазами и свежим шрамом на скуле.

— Товарищ Туманов! Разрешите доложить!

— Докладывай.

— Николаев наш! Почти наш. Рабочие судостроительного подняли восстание, как только узнали, что мы в Одессе закрепились. Жандармов прогнали, полицию разоружили. Я оставил пятнадцать человек для обучения дружины. В Херсоне то же самое — портовые бастуют, власти в панике. Мы раздали листовки, газеты, реквизировали уголь и оружие — вон, две баржи. И ещё транспорт с продовольствием, чуть позже подойдёт.

Я хлопнул его по плечу.

— Молодец. Не подвёл.

— Я ж как в аптеке! — он заулыбался, но тут же стал серьёзным. — Только в Николаеве нужны люди. Не просто матросы, а организаторы. Те, кто умеют говорить с народом и не боятся ответственности. Если сейчас не поддержим, восстание захлебнётся.

Я задумался. Николаев ключевой порт, терять его нельзя. Но кого послать? Матюшенко нужен здесь, Фельдман и Березовский — на газете и вооружении, Плесков — охрана. Я повернулся к Людмиле.

Она стояла у фок-мачты, скрестив руки, и слушала доклад. Когда я посмотрел на неё, она всё поняла без слов.

— Я пойду.

— Уверена?

— Абсолютно. Я знаю Николаев, знаю тамошних товарищей и умею говорить с людьми. Ты сам говорил.

Я помолчал. Внутри боролись долг и простой, эгоистический страх за неё.

— Хорошо. Возьмёшь тридцать матросов, партию винтовок и патронов. Бублик проводит на миноносце. Задача — укрепить дружины, организовать оборону и держать связь с Одессой.

— Сделаю. Когда выходить?

— Завтра на рассвете.

Вечером я стоял у борта и смотрел, как грузят ящики с оружием. Людмила подошла неслышно и встала рядом. Мы долго молчали, и это молчание было тяжелее любых слов.

— Ты понимаешь, что это надолго?

— Понимаю.

— И что можем больше не увидеться?

— Понимаю. Но это не меняет того, что я должна сделать.

Я повернулся к ней. В свете