Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

respondit)[1410]. Того же мнения придерживался и Бероальд де Вервиль: с его точки зрения, главным результатом допросов, которым подверглась французская героиня при дворе Карла, стало осознание «святости ее поступков»[1411].

Таким образом, признание Жанны д’Арк истинным пророком и святой, а характера ее миссии – Божественным логично приводило к утверждению, согласно которому девушка выступала проводником откровений, которые она получала исключительно Свыше и посредством которых Господь лично творил историю Франции. Подобное соединение в одном контексте идей провиденциализма и веры в профетизм мы наблюдаем уже у Р. Гагена в самом начале XVI в. Перечисляя задачи, поставленные Господом перед Своей избранницей, о содержании которых она якобы поведала Карлу VII при первой встрече, французский историк замечал: «Так повелел Господь»[1412]. Более развернутое понимание роли Провидения в истории применительно к деяниям Жанны давал Ф. де Бельфоре. «Неужели это новость, что Господь творит чудеса для тех, кого любит?» – вопрошал он[1413]. История Девы, писал он далее, как раз и должна убеждать всех, что Божественные решения удивительны, а Его доброта бесконечна, что Он из малого может создать силу, укрепляющую правителей и несущую стабильность королевствам[1414].

Что же касается «рационалистического» видения исторического процесса, представители которого полагали свершения Жанны д’Арк результатом политических интриг ближайших советников Карла VII, то с его резкой критикой выступал, к примеру, Ж. дю Тилле, который возражал против «легкомысленности» некоторых авторов, желавших преуменьшить заслуги французской героини[1415]. Не менее жестко высказывался и Ж. Мейер, удивлявшийся: «Кто не видит, что это сделано Господом? Кто может сомневаться в том, что произошедшее случилось лишь благодаря бесконечной Божьей милости?»[1416] Г. Постель полагал, что именно в пророчествах Жанны таилось спасение Франции[1417], эта же идея была в начале XVII в. развита Ж. Ордалем, рассуждавшим о схожести ее истории с историей Христа, появление Которого также было предсказано и Который сам являлся истинным пророком. Ордаль также сравнивал французскую героиню с первыми христианскими мучениками, имевшими откровения и погибшими, как и Спаситель, за веру[1418].

На этом фоне логично смотрелись и сопоставления событий времен Столетней войны с библейской историей, примеры из которой должны были убедить французских читателей в том, что Господь всегда присутствует в жизни людей и помогает им справиться с трудностями[1419]. Тот же Ж. Ордаль подробно останавливался на странствиях Моисея и народа Израиля в пустыне и на противостоянии Юдифи и Олоферна[1420]. П. Ле Муану сражения Девы с англичанами под руководством Господа напоминали борьбу Давида с Голиафом, Деборы с ассирийцами и Юдифи с Олоферном[1421]. Таким образом, именно через своих пророков (Жанну д’Арк и ее предшественников) Господь, по мнению всех этих авторов, управлял странами и народами, назначал правителей, устанавливал законы, наказывал за проступки и вел справедливые войны, каковым, без сомнения, являлось противостояние французов и англичан[1422].

На первый взгляд подобное провиденциалистское понимание исторического процесса и, в частности, деяний Орлеанской Девы плохо согласовывалось с героическим дискурсом, который использовали французские авторы, описывая, казалось бы, те же самые события. Превознося свою героиню как сильную и мужественную virago, новую Пентесилею и Минерву, они вместе с тем отказывали ей в самостоятельной роли на политической сцене, видели в ней лишь орудие в руках Господа. Данному противоречию, кажущемуся неразрешимым, в действительности достаточно легко находилось объяснение. Оно крылось в том, как именно авторы XVI–XVII вв. представляли себе взаимосвязь Провидения и личных устремлений своих героев, сопутствующей или не сопутствующей им удачи – фортуны.

Насколько можно судить, данное понятие появилось во французских исторических сочинениях уже в первой половине XV в. Так, Ангерран де Монстреле, рассуждая об успехах королевских войск после появления в их рядах Жанны д’Арк, писал, что «добрым именем Девы фортуна отвернулась от англичан»[1423]. Под «фортуной» при этом бургундский хронист подразумевал не что иное, как вмешательство Свыше, ибо именно Господа благодарили французы за оказанную им таким образом помощь[1424]. На тех же позициях стоял и Тома Базен, полагавший, что с появлением Жанны «движение фортуны изменилось для англичан, и французские дела улучшились»[1425]. Вместе с тем для теолога аксиомой являлся тот факт, что девушка была послана Свыше для спасения Франции, а ее пленение и смерть на костре стали результатом желания Господа наказать французов или их королей за прежние грехи[1426]. Еще более недвусмысленно высказывался Марциал Овернский, писавший, что фортуна управляется Господом[1427]. Иными словами, авторы второй половины XV в. полагали, что личная удача людей не может рассматриваться как самостоятельная, независимая сила, но представляет собой лишь одно из проявлений Провидения, желаний Господа, Который и вершит историю согласно одному Ему известному замыслу.

В XVI в., однако, под безусловным влиянием итальянской гуманистической мысли в понимании «фортуны» французскими авторами произошли определенные изменения[1428]. Связаны они были прежде всего с трудами Никколо Макиавелли[1429], чье политическое учение опиралось на комплекс таких категорий, как «необходимость (necessità), «случай» (occasione), «судьба» (fortuna) и «добродетель» (virtù). При этом именно «необходимость», т. е. сила обстоятельств, неподвластная самому человеку, стояла в системе ценностей итальянского мыслителя на месте Божественного Провидения. Однако ключевым понятием для Макиавелли являлась «фортуна», от которой в конечном итоге зависели как случай, так и доблесть конкретного человека, ибо только судьба могла предоставить этому последнему благоприятный шанс проявить себя в политике и истории. В какой-то степени герой мог изменить свою судьбу, но отчасти им руководил слепой рок, проявляющийся в удаче или неудаче, к чему следовало быть всегда готовым[1430].

Конечно, французские авторы не стали столь преданными почитателями богини Фортуны, как их итальянские коллеги, но в XVI в. они тем не менее значительно больше внимания стали уделять роли человека в истории, собственным заслугам и личной удаче тех или иных героев в различных событиях. Эта тенденция коснулась не всех, и, в частности, Г. Постель в своей «Апологии Галлии» решительно отказывался принять «маккиавелистскую» концепцию истории, ставшую столь близкой некоторым из его коллег[1431]. Для него самого любое событие, произошедшее на земле, имело связь с волей Господа, мистическое значение которой лишь и оставалось познать людям. Как истинное чудо он интерпретировал победу Жанны д’Арк над англичанами, которую, с его точки зрения, следовало понимать как Божественное откровение[1432].

Тем не менее определенное влияние ренессансной концепции сильного героя с собственной, отчасти подвластной ему судьбой можно обнаружить во французских исторических текстах[1433]. Прежде всего это касается «Исследований Франции» Этьена Паскье, начавшего работу над главным трудом своей жизни в 60-х гг. XVI в.