Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

обширный пассаж, посвященный Жанне д’Арк, в святости которой Гуйар, насколько можно судить, не сомневалась и которую почитала как образец для подражания для своей героини. С этой точки зрения, в истории Орлеанской Девы ее более всего привлекал мистический характер ее благочестия: откровения, полученные от самой Девы Марии[1458]; ответы девушки в ходе discretio spirituum, проведенного в Шиноне, признанные достойными ученейших докторов теологии, а не «простушки»[1459]; два «знака», указывавшие на Божественный характер ее миссии (узнавание дофина и знание «королевского секрета»)[1460]. Не менее важным оказывалось и то смирение, с которым Жанна переносила выпавшие на ее долю испытания – длительные военные кампании, а также предательство и плен, что было открыто ей Свыше и что, как она знала, приведет ее к гибели[1461]. Именно на основании этих отличительных черт, характерных для понимания святости в XVI–XVII вв.[1462], Франсуаза Гуйар и уподобляла Жанну Французскую, преданную и покинутую Людовиком XII и ведшую ожесточенные сражения с церковными властями за учреждение собственного ордена, Орлеанской Деве, отдавшей жизнь за своего короля и страну[1463].

Связь, существовавшая между военной помощью, оказанной Жанной Карлу VII, и ее святостью, подчеркивалась в «Хронике Анонциады» посредством обращения к доктрине discretio spirituum, в рамках которой интерпретировался здесь процесс 1431 г. По мнению Ф. Гуйар, обвинения, выдвинутые против девушки в Руане, не могли быть доказаны по причине «доброй и святой жизни» (sa vie bonne et saincte), которую она вела[1464]. Ту же трактовку событий мы находим и в исторических сочинениях XVI в. Так, Ж. дю Тилле писал в 1578 г., что процесс 1431 г. в действительности имел целью опорочить не только и не столько Жанну, сколько Карла VII, который якобы воспользовался услугами не святой, но ведьмы[1465]. Именно поэтому так важны были решения, вынесенные в 1455–1456 гг.: реабилитация французской героини и публичное признание ее святости[1466], по мнению Ф. де Бельфоре, «успокоили подданных короля», встревоженных «лживыми слухами, распускаемыми англичанами о Его Величестве»[1467]. Впрочем, полагал Л. Триппо, смешно было и думать о том, что Карл мог обратиться за помощью к какой-то «еретичке и ведьме», ведь он был истинным противником всякой магии[1468].

Важно отметить, что во всех без исключения отзывах на историю Жанны д’Арк, появившихся в XVI в., в списке обвинений, выдвинутых против нее в 1431 г., в обязательном порядке упоминались занятия колдовством, причем чаще всего данное преступление являлось, по мнению авторов, основным (если не единственным). Как ведьму (sorcière et magicienne), с точки зрения Ф. де Бельфоре и Ж. дю Тилле, судили французскую героиню англичане и бургундцы[1469], считавшие (как полагали Ж. Мейер и П. Массон), что ее магическое искусство (auspiciis) принесло им поражение под Орлеаном и в долине Луары и позволило Карлу короноваться в Реймсе[1470]. Той же интерпретации событий придерживались и авторы XVII в.: обвинение в ереси, вошедшее в окончательный приговор 1431 г., если и упоминалось в их сочинениях, то исключительно вместе с колдовством[1471]. Во многих же произведениях занятия магией и связь с демонами так и оставались единственным преступлением против веры, якобы совершенным французской героиней[1472]. И именно они – в рамках доктрины discretio spirituum – противопоставлялись святости девушки[1473].

Подобное внимание к проблеме колдовства в сочинениях 1560–1650 гг. объяснялось прежде всего тем фактом, что именно на этот период во Франции пришелся расцвет охоты на ведьм[1474]. Массовые гонения на «секты» ведьм и колдунов, ранее других начавшиеся в Альпийском регионе, в середине XVI в. захлестнули и Французское королевство, чему в определенной степени способствовало претворение в жизнь постановлений Тридентского церковного собора. В число последних, в частности, был включен вопрос об откровениях: четко устанавливалось, кто и при каких обстоятельствах может их получать, какие из них следует считать Божественными, а какие нет. Лишь специально назначенный священник имел право в ходе судебного разбирательства (discretio spirituum) выносить решение о чудесной (или дьявольской) природе подобного явления[1475]. Важным фактором также явилась централизация светской судебной власти к середине XVI в., что позволило постепенно выработать единую систему восприятия такого преступления, как колдовство, и его правовой оценки[1476].

С этой точки зрения, безусловно, особого внимания заслуживают идеи наиболее известного французского демонолога XVI в. Жана Бодена, изложенные им в «Демономании колдунов», впервые изданной в Париже в 1580 г. Занимая с 1576 г. пост королевского прокурора в бальяже Лана, Боден имел возможность детально изучить материалы многочисленных местных ведовских процессов и составить о них собственное мнение[1477]. По подсчетам исследователей, только за 1580–1600 гг. «Демономания» была издана десять раз на французском, два раза на латинском и один раз на итальянском языках[1478]. Многочисленные уточнения, исправления и добавления, которые вносил сам автор в последующие переиздания, свидетельствуют, что для него данное сочинение имело особое значение: здесь Боден попытался представить собственную систему познания мира, опиравшуюся на естественную, Божественную и человеческую историю[1479].

Для автора «Демономании» вопрос о том, является ли колдовство иллюзией или нет, не стоял так остро, как для его предшественников. Будучи судьей, он искренне верил в реальность данного преступления: не случайно его сочинение было переполнено описаниями конкретных ведовских процессов, на которых обвиняемые признавались «без допроса и пытки» в многочисленных убийствах, потраве скота, наведении порчи и насылании разнообразных болезней[1480].

Впрочем, Бодена интересовали не столько проблемы преследования колдовства судами церковной Инквизиции, сколько сама сущность данного явления, возможность познания тайн природы, с которыми люди сталкиваются в жизни постоянно. Выступая против представителей натурфилософии, он заявлял, что человек не в состоянии постигнуть ни «обычные секреты» окружающего мира, ни «чудесные явления»[1481]. Естественные причины, которые, по мнению его оппонентов, лежали в основе всех природных явлений, Боден отвергал на том основании, что за любой подобной тайной стоит либо сам Господь (чьи помыслы человеку познать не дано), либо – если рассматриваемое явление относилось к разряду опасных или ужасных – дьявол. Он высмеивал тех, кто «сравнивает естественные явления со сверхъестественными, а действия животных – с деяниями ангелов и демонов»[1482]. Он нападал на врачей, которые полагают, что «знают абсолютно все о секретах природы» и «ничего не смыслят в секретах Бога»[1483].

Вся четвертая книга «Демономании» была посвящена критике концепции одного из главных, с точки зрения автора, представителей натурфилософии XVI в., Иоганна Вейера, придворного врача герцога Клевского, издавшего в 1563 г. в Базеле свой главный труд – «Истории, споры и рассуждения об иллюзиях и обманах, насылаемых демонами»[1484]. Его основной целью было доказать, что природа, «мать всего сущего», способна сама объяснить