По дороге в Рай - Джордж Пусеп

О предстоящей свадьбе они с Леей почти не говорили. Наташе он тоже ничего не сказал. Она вела себя недоступно. Что еще больше разжигало страсть. Все происходило как в тяжелом сне, от которого он никак не мог проснуться. Неделю Гога провел перед свечой, колдуя, чтобы Наташа его полюбила. Не подозревая, какой это тяжелый грех. Но судьба уже крепко держала бразды в руках и неумолимо вела к намеченной цели. Из комсомола его исключили молча, когда в «предателе» узнали солиста Мюзик-Холла. Семнадцатилетняя девчонка в окошке для пропусков в священном негодовании воскликнула:

— Я бы лучше покончила жизнь самоубийством, чем сотворила такое!

«Вот дура!» — подумал Гога. Хотя теперь уже не был уверен, что та настолько дура.

Свадьба прошла спокойно. Без помпы. Но с фатой и с белым свадебным платьем. Гога взял Леину фамилию. Надо было избежать лишнего внимания, когда они будут подавать документы. Он позвонил Наташе и сказал, что уезжает. Вот уже неделю ее было не узнать. Как будто подменили. Словно она почувствовала, что произошло что-то ужасное! Что-то непоправимое! Если раньше ему приходилось чуть ли не на коленях умолять ее о встрече, то теперь она сама горела желанием его видеть.

Ответ из ОВИРа пришел через три недели. «Все! — подумал Гога. — Это конец! Так быстро визу не выдают. Конец карьере! Конец всему!» Но это был не конец, а только начало.

Ночь перед отъездом

Зина, как в кошмарном сне, деньги, предназначенные для отъезда, впопыхах забыла в шкафчике на работе и чуть не сорвала все планы. Но, помчавшись обратно, нашла их целенькими и невредимыми на том же месте. Ночь перед отъездом Гога провел с Наташей. Это была ее первая ночь с мужчиной. И она его уже теряет! Она была в смятении! Не могла поверить в то, что он говорит. Вся в слезах. В полном отчаянии. Безумно влюблена. Она не хотела верить! И только шептала:

— Зачем я тебя мучила… Прости! Прости!..

Но ни жаркие поцелуи, ни слова «люблю! люблю!» не могли остановить ее слезы. Все как в болезненном бреду. На лицах безграничная печаль, мука и боль! Взгляды, полные отчаяния. Утро было безумно мучительным. Оба знают, что изменить ничего невозможно. Гога опаздывал. Чемоданы уже собраны. Дома у Леи его ждала мать и Леина семья. Инна сидела с заплаканным лицом. Никто его ни о чем не спрашивал. Зина смотрела на сына с укором и болью — объявиться утром, перед самым отъездом!

Двадцать третьего февраля 1974 года, в День Советской армии, в 17.45 с Рижского вокзала готовился к отправке поезд Рига — Варшава.

Перрон был переполнен. Кто-то пел под гитару. Многие плакали. Слышались последние надрывные «прощай». Кто-то старался держаться. Некоторые успокаивали. Говорили, что обязательно встретятся вновь. Но всем было понятно: еще немного, и их судьба изменится навсегда. Многие уже никогда не увидятся. Гога отсутствовал. Оцепенелый, с отреченным взглядом, он наблюдал за всем происходящим, как в немом кино, ничего не слыша. Он был не здесь. Он был там. Далеко, на окраине города, в небольшой комнатушке, положив больную голову ей на колени. Она сидела молча, обессиленная, и нежно гладила его по голове. Горячие слезы большими каплями падали ему на щеку, обжигая все внутри. И ему вдруг так захотелось остаться! Он клялся, что обязательно вернется за ней! И единственной мыслью, сверлившей его помутневшее сознание, было «Что же ты наделал?! Что ты наделал?!»

Зина не отрывала взгляда от его лица. Изучала каждую черту, каждую морщинку, стараясь запомнить навсегда. Гога очнулся, услышав ее встревоженный голос:

— Гога, сыночек… Это к тебе!

Перед ним стояла незнакомая женщина лет сорока с букетом алых роз. В ее глазах читались боль и растерянность.

— Я Наташина мама, — тихо сказала она и протянула ему цветы. — Это вам от Наташи. Она не смогла прийти. Не хватило сил. Наташа также попросила меня вас поцеловать.

Зина наблюдала за этой сценой с широко раскрытыми глазами. Она и слова сказать не успела, как женщина поцеловала Гогу в щеку и исчезла.

— Ничего не говори! — воскликнул Гога. — Прошу тебя, мама! Возьми это и сохрани! — и протянул букет Зине.

Все уже вошли в вагоны и теперь столпились у окон. Заплаканные глаза с обеих сторон… Прощальные воздушные поцелуи… В ответ возгласы с перрона:

— Обязательно увидимся! Обязательно!

Прозвучал последний свисток. Поезд дернулся и стал медленно ползти. Гога стоял у открытого окна, просунув руку навстречу Зининой. С каждым стуком колес Зина прибавляла шаг.

— Мама! Только не плачь! Только не плачь… — стиснув зубы, повторял Гога, сам едва сдерживая слезы.

— Не буду! Не буду, сыночек! — повторяла Зина и все быстрее и быстрее бежала по перрону.

Больше не в силах бежать, она сорвала с плеч косынку и замахала ею. И все махала и махала… Не выдержав, она упала на колени и разрыдалась.

Через семнадцать дней Зине исполнялось пятьдесят лет.

Все произошло так, как предсказала ее покойная мать тогда, во сне. Зина только что потеряла сына. А Гога будто стоял на палубе огромного белого лайнера, уносящего его в неизвестность. В неведомое будущее. И тоже махал и махал ей рукой, исчезая в пучине серых облаков.

Это была самая темная ночь в его жизни. Он чувствовал себя как преступник, совершивший убийство и пустившийся в бега. Смотреть Лее в глаза он не мог. Она молчала и задумчиво глядела в окно, где мелькали огни фонарей и свет из окон домов.

В Варшаве их встретил Томаш и приютил у себя на пару дней. Он уже занимал высокий пост в правительстве и, конечно, сильно рисковал. Но старая дружба не позволила поступить иначе.

Томаш: Внучка Брежнева

Томаш (он же Ян) был гением. Он спал не более трех-четырех часов в сутки. Умел находить решения, которые другому бы и в голову не пришли. Все знали, что он иностранец и учится в Москве в Высшей партийной школе при ЦК КПСС, которую заканчивали матерые политики, включая самого Брежнева. Как он там оказался в свои неполные тридцать, оставалось загадкой. Гога познакомился с ним в Щепке, когда Том навещал друзей на студенческой вечеринке. Поклонники засыпали Тома вопросами, на которые он не уставал отвечать, давал каждому дельный совет, одаряя своей светлой и радостной улыбкой. Его появление всегда вызывало необъяснимый восторг. Все, кто знал Тома, буквально обожали его! У него была необыкновенно положительная энергия, которой он щедро делился, притягивая к