Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

целом протестантская страна, расколотая вдобавок на европеизированную элиту и азиатский народ. Введение католицизма не только вернет Россию в единую европейскую семью, из которой она была изъята Византией, но и преодолеет культурный раскол между аристократией и народом.

У Чаадаева в первом письме Европа и Россия – два взаимно противоположных и внутри себя единых мира, из которых только Европа обладает полным набором признаков, характеризующих цивилизацию:

Несмотря на их разделение на ветви латинскую и тевтонскую, на южан и северян, существует общая связь, соединяющая их всех в одно целое, явная для всякого, кто углубится в их общую историю. Вы знаете, что еще сравнительно недавно вся Европа носила название Христианского мира и слово это значилось в публичном праве[778].

Россия лишена всего этого. Ее единство заключается в ее рабском состоянии. Даже бросающиеся в глаза различия между дворянством и народом, о чем сожалел Грибоедов, видя в этом действие «черного волшебства», Чаадаев не принимает во внимание:

Посмотрите на свободного человека в России! Между ним и крепостным нет никакой видимой разницы. Я даже нахожу, что в покорном виде последнего есть что-то более достойное, более покойное, чем в смутном и озабоченном взгляде первого <…>. В России все носит печать рабства – нравы, стремления, образование и даже вплоть до самой свободы, если только последняя может существовать в этой среде[779].

Различие позиций Местра и Чаадаева объясняется тем, что Местр писал уже в постреволюционную эпоху, не испытывая сожалений о погибшем обществе. Он видел в нем глубокий раскол, следствием которого стала великая Революция. Надежды на грядущее возрождение он связывал не с восстановлением прежнего порядка и не с появлением новой нации на исторической арене, а с религиозным возрождением всего европейского общества, включая Россию. Чаадаев писал непосредственно перед Июльской революцией 1830 года, и Европа казалась ему единым и полным сил традиционным миром. Революция, ставшая для него неожиданностью, вызвала у него горькие сожаления о гибели старого общества:

У меня слезы выступают на глазах, когда я всматриваюсь в великий распад старого общ<ества>, моего старого общества; это мировое страдание, обрушившееся на Европу так неожиданно, удвоило мое собственное страдание, —

писал он Пушкину 18 сентября 1831 года[780].

Дальнейшие надежды Чаадаева связываются не с католицизмом как таковым (во всяком случае, не в такой степени, как у Местра), а с Россией, лишенной истории и традиций, но способной перенять эстафету у европейского мира, сошедшего с пути прогресса. Пушкин критиковал Чаадаева за то, что тот видит единство христианства в папстве, а не в Христе. В письме к нему от 6 июня 1831 года поэт писал:

Вы видите единство христианства в католицизме, т. е. в папе. Не заключается ли оно в идее Христа, которую мы находим также и в протестантизме? Первоначально эта идея была монархической, потом стала республиканской[781].

Пушкин использует политическую терминологию для выражения единства христианского мира. Противопоставление монархии (единовластия) республике (общему делу) не нарушает принципа единства, по-разному проявляющегося в этих политических системах. Такой взгляд прямо противоположен подходу Местра, который для выражения политических конфликтов использовал религиозную терминологию. Для него республиканизм – разновидность протестантизма. Последний, отрицая власть папы, протестует против единства католической церкви, первый протестует против единства королевской власти. В обоих случаях принцип единства оказывается разрушенным.

Позиция Чаадаева в этом вопросе отличалась и от позиции Пушкина, и от позиции Местра. Пушкинская критика в отношении Чаадаева справедлива лишь отчасти. Действительно, в шестом письме есть рассуждения о папстве:

Во всяком случае достоверно, что в свое время оно возникло по существу из истинного духа христианства, и сегодня оно, оставаясь постоянно видимым знаком единства, является еще и знаком воссоединения. Почему бы, руководствуясь этим, не признать за ним первенства над всеми христианскими обществами?[782]

Пожалуй, это единственное место во всем цикле писем, которое способствовало закреплению в глазах современников за Чаадаевым репутации русского Местра.

Но, как видно из приведенной цитаты, папство – всего лишь знак единства, а не само единство. Это вынужденная мера на пути к более высокому единству: «К чему объединяться со Спасителем, если разделяться между собой?»[783]

Это более высокое единство проявляется не в папе и даже не в Евангелии – «жалкая мечта, которой так страстно предаются отколовшиеся»[784], то есть протестанты. Воплощением подлинного единства является

Слово, – обращенный ко всем векам глагол, – это не одна только речь Спасителя, это весь его небесный образ, увековеченный его сиянием, покрытый его кровью, с распятием на кресте. Словом, тот самый, каким Бог раз навсегда запечатлел его в людской памяти.

Это не материальное единство, выражаемое словами Священного Писания, а духовное единство людей, «которые так вникнут в созерцание и ощущение его (Христа. – В. П.) совершенств, которые так будут преисполнены его учением и примером его жизни, что нравственно они составят с ним одно целое»[785]. Но это единство достижимо лишь в результате «нравственного переворота», равного по своему значению «великой эпохе Спасителя [мира]»[786]. Фактически речь идет о том же, о чем неоднократно писал Местр, провозглашая «религиозную революцию», которая должна завершить не только Французскую революцию, но длительный период религиозного раскола и которая, вполне возможно, станет «новым излиянием Святого Духа»[787].

Оригинальность Чаадаева заключается не в новизне его идей, а в их применении. Объектом критики Местра и других католических авторов был философский деизм эпохи Просвещения и, как его следствие, Французская революция. Европейской общественной мысли, утратившей религиозные ориентиры, они противопоставляли идеальное представление о Средних веках, когда религиозное единство обеспечивалось господством римского понтифика. Чаадаев использует те же идеи для критики русской жизни, ее исторического и религиозного путей развития. При этом следует отметить, что критика Чаадаева более последовательна, чем критика Местра. Последний отождествляет цивилизацию и католицизм. В этом отношении Россия для него нецивилизованная страна. Но при этом Франции эпохи Просвещения и Революции, при всей остроте критики ее, он не отказывает в праве считаться цивилизованной страной. У Чаадаева нет столь жесткого отождествления цивилизации и католицизма, хотя их связь для него представляется вполне очевидной. Но европейская цивилизация в его историософии составляет более широкое и важное понятие, чем католическая церковь. Не все в этой цивилизации им оценивается положительно:

В странах Европы не все исполнено ума, добродетели, религии, совсем нет. Но там все таинственно подчинено силе, безраздельно царившей на протяжении столетий; все является результатом того продолжительного сцепления актов и идей, которым создано теперешнее состояние общества[788].

Европа в представлении Чаадаева –