Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

это зрелая личность, со своими достоинствами и недостатками. Ее нравственную основу составляет католицизм, который, собственно говоря, и является показателем ее зрелости. Даже Реформация, которую он оценивает однозначно негативно, произошла, когда «общество уже было воздвигнуто навеки (курсив мой. – В. П.)»[789].

Россия лишена собственного нравственного облика, она все еще несформировавшаяся личность и способна лишь на поверхностные заимствования у Запада, которые либо бесполезны для нее, как Петровские реформы, либо приводят к трагическим последствиям, как восстание декабристов. Сочинения католических авторов, особенно тех из них, которые развивали идею христианства как социальной религии, обеспечивающей органическое развитие европейского общества, помогли Чаадаеву сформулировать собственный взгляд на русскую историю и ее соотношение с историей европейской. Выделять в общем потоке литературы, прочитанной Чаадаевым, идеи Местра – задача нелегкая и не всегда осуществимая. Местра он напоминал современникам скорее своим пророческим тоном, чем непосредственным содержанием своих текстов.

* * *

В 1836 году, когда в печати появилось первое «Философическое письмо» Чаадаева, декабрист М. С. Лунин вышел с каторги на поселение в село Урик. Чаадаев был объявлен сумасшедшим, а Лунин получил возможность, как он сам говорил, начать «действия наступательные». Эти действия проявлялись в создании цикла сибирских писем, обращенных к сестре Е. С. Уваровой, и ряда публицистических сочинений, рассчитанных, как и письма, на распространение в обществе. Кроме того, сохранились фрагменты уникального документа, не рассчитанного на распространение и открывающего нам внутренний мир Лунина, – это так называемая (в русском переводе) «Записная книжка», которую сам Лунин по-французски называл «Exégèse» (экзегеза) – то есть «толкование», «комментирование» (преимущественно религиозных текстов).

Если в письмах и сочинениях Лунин касается в первую очередь политических и общественных вопросов и свою роль определяет как роль оппозиционера английского толка: «В Англии сказали бы: Лунин член оппозиции», – то в «Exégèse» речь в основном идет об интимно-религиозных вопросах, открывающих нам внутренний мир декабриста.

У Чаадаева, строго говоря, все наоборот: религиозные вопросы занимают главное место в его публицистике конца 1820-х – 1830-х годов. Политических вопросов он почти не касается или касается мало. О его политических взглядах судить трудно, оппозиционером в лунинском понимании этого слова Чаадаев не был. Дневников и записных книжек он не вел, и его внутренний мир, мир религиозных верований и вообще чувств, не только для нас, но и для его современников был закрыт.

В прошлом Лунин и Чаадаев были хорошо знакомы: помимо дружбы с Пушкиным, их объединяло участие в Наполеоновских войнах и тайных обществах. В николаевский период они на расстоянии пяти тысяч верст друг от друга размышляли над одними и теми же вопросами: путями русской истории, движением декабристов, Польским восстанием, католицизмом, – но ставили эти вопросы по-разному и порой приходили к противоположным выводам. Люди одного поколения, одной культурной и политической среды, они прошли сложную духовную эволюцию после восстания декабристов, в котором Лунин видел «всего лишь досадное столкновение»[790], а Чаадаев – «неизмеримое бедствие, отбросившее нас назад на полвека»[791]. Оба после 14 декабря связывают свои духовные искания с католицизмом, но по-разному понимают его роль и в современном мире, и в своей личной судьбе.

В отличие от Чаадаева, не отрекшегося от православия, Лунин был католиком. Был ли он им изначально при крещении или сменил религию в сознательном возрасте и при каких обстоятельствах, так и не ясно. Этот вопрос интересовал еще его современников. Е. А. Розен полагал, что Лунин перешел в католицизм в Варшаве под влиянием идей Жозефа де Местра[792]. П. Н. Свистунов и Д. И. Завалишин называли местом обращения Лунина Париж[793]. Все эти позднейшие свидетельства основываются на косвенных данных либо на произвольных мнениях. В действительности же, как вспоминал С. П. Трубецкой, «когда он (Лунин. – В. П.) принял католицизм и что его к тому побудило, осталось неизвестным для самых близких к нему»[794].

Первые исследователи Лунина, как правило, присоединялись к одной из версий современников. С. Я. Гессен и М. C. Коган полагали, что Лунин стал католиком в Париже под влиянием иезуита Гравена[795]. Более радикальной точки зрения придерживался Б. Кубалов. По его мнению, Лунин, «выйдя в отставку, отправился в Париж и там принял не католичество (католиком он был с детства), а скорее монашество»[796]. Г. Чулков увидел противоречие между версией о парижском обращении Лунина и его связями с французскими заговорщиками и на этом основании высказал предположение, что «сознательным и последовательным католиком Лунин стал позднее, когда он жил в Варшаве и общался с польскими иезуитами»[797].

Повышенное внимание к обстоятельствам и времени принятия Луниным католицизма оставляло в стороне как природу его религиозных взглядов, так и их место в мировоззрении декабриста. Появившаяся впервые в 1962 году научная биография Лунина, написанная известным историком С. Б. Окунем, не сдвинула вопроса с мертвой точки. Вряд ли автор был вполне искренен, когда писал:

Переход Лунина в католичество фактически никакого влияния на его общественно-политические взгляды и конкретную политическую деятельность не оказал[798].

Таким образом, проблема снималась сама собой. Но уже Н. Я. Эйдельман снова вернулся к ней, уделив главное внимание причинам, побудившим Лунина принять католичество:

Католическое воспитание в детстве, деятельное начало в католицизме, соответствующее общественному темпераменту этого человека, социальные и политические вопросы, решение которых связывалось с этой религией, знакомство с «умными аббатами», а также с Сен-Симоном и де Местром, польские впечатления и влияния, соответствие внешних католических форм европейскому воспитанию Лунина и его чувству изящного, меньшая зависимость католицизма от светской власти по сравнению с православием – такова в самой общей форме разгадка лунинского «обращения»[799].

Несмотря на то что многое Н. Я. Эйдельманом отмечено верно, его концепция нуждается в серьезных коррективах. Во-первых, факт знакомства Лунина с такими разными мыслителями, как Сен-Симон и Жозеф де Местр, еще не говорит не только о том, что они как-то повлияли на решение Лунина принять католицизм, но и об их идейном влиянии на декабриста вообще. Во-вторых, вряд ли правомерно переносить лунинские идеи 1830-х годов на 1810-е. Понимая это, Н. Я. Эйдельман делает оговорку: «Обращаясь к поздним сочинениям Лунина для объяснения его более ранних мыслей, мы рискуем – но что же делать?»

И все-таки бесспорна заслуга Н. Я. Эйдельмана в стремлении исследовать содержательную сторону лунинского католицизма и в осознании принципиальной важности этой проблемы, о чем в условиях написания книги можно было сказать лишь полунамеком:

Если б Лунин отмахнулся от этих вопросов, остался неверующим или хотя бы полуатеистом (каких множество было в тогдашней России просто оттого, что копаться во всем этом было неохота), возможно, сделался бы более спокойным, бездеятельным, неинтересным; так же, как другую натуру религиозность погубила бы…[800]

Следующим этапом в изучении лунинского католицизма стала монография канадского исследователя Дж. Р. Баррата. Его концепция может быть представлена следующим