Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

на нем мухинских Рабочего и Колхозницы. Среди обладателей «Веселых ребят» (указ от 3 июня 1937 года) мы видим также фамилии теноров Александра Алексеева, Сергея Лемешева, Ивана Жадана, Ивана Козловского, артистов балета Ольги Лепешинской, Михаила Габовича, Игоря Моисеева, Алексея Ермолаева и т. д.

Мы пролистали только первые страницы документов – а сколько их было потом! Одной книги не хватит, чтобы перечислить всех награжденных. Ибо кроме московских театров были и театры в союзных республиках, артистов которых также награждали массово и шаблонно. Присвоение орденов и званий в таком масштабе позволяло оперативно отметить достойных, давно заслуживающих награды артистов и поддержать молодые таланты, громко заявившие о себе на сцене театра. Вроде бы все это шло на пользу. Но это лишь на первый взгляд. Истинный смысл был иной – одним махом создать внутри творческих коллективов иерархию, позволявшую сортировать труппу на несколько эшелонов: великих (то есть небожителей), затем выдающихся, видных, известных и просто артистов – так проще управлять и удобнее укрощать амбициозных творцов.

Что является главным критерием, определяющим статус артиста, художника в его широком понимании? Прежде всего талант, ведущий к признанию и успеху у зрителей. Пример с Шаляпиным (да и с Анной Павловой) показателен – Федор Иванович обрел всемирное признание в силу имевшейся у него возможности свободно выезжать за границу. Но в сталинском государстве понятие «признание» было искажено в силу несвободы артистов, когда за них решали, где и перед кем выступать, назначая кого-то главным, а кого-то не очень. Соответственно, те самые люди, что держали в своих руках нити управления искусством и всей страной, и присвоили себе право оценивать талант по рангу и своему, как правило, дурному вкусу. Вот почему в Большом театре и сложилась довольно порочная практика, когда высшей формой общественного и государственного успеха артиста были его успех у вождей и близость к партийной и государственной верхушке[58]. Но могли ли эти вожди, не имевшие часто не то что высшего музыкального образования, но даже законченного среднего, профессионально оценивать исполнение оперной или балетной партии? Не говоря уже о том, как по-хамски они вели себя в обществе актеров, режиссеров, певцов, воспринимая их как обслугу (крепостной художник Василий Тропинин прислуживал своему барину за столом, что доставляло тому особое удовлетворение). В этой связи можно привести массу примеров, этих самых вождей обличающих. Это и Андрей Жданов, который учил композиторов, что музыка должна быть ближе к народу. И Клим Ворошилов, считавший, что «так и я мог бы сочинять» (после концерта в Московской консерватории 27 апреля 1932 года, по воспоминаниям Александра Гольденвейзера). И Никита Хрущёв, полагавший о себе слишком много как о большом знатоке изобразительного искусства. Все они брали пример со Сталина, считавшего себя непревзойденным специалистом в опере, балете, музыке и вообще во всем на свете.

Рассмотрим несколько характерных эпизодов. На банкете, приуроченном к Новому, 1940 году, в Большом Кремлевском дворце Сталин подошел к солистке Большого театра Вере Давыдовой. Красивая, статная женщина, в этот вечер она выглядела очень эффектно – «в сильно открытом серебряном платье, с драгоценностями на шее и на руках, с дорогим палантином из чернобурых лисиц, наброшенным на плечи», свидетельствовал очевидец. То ли от справедливого гнева (в стране тракторов не хватает, а она алмазы на себя нацепила!), то ли от переполнявшей его скромности (сам всю жизнь почти в одном пальто проходил, ботинки до дыр заносил – хоронить не в чем было), то ли от ущербного желания унизить неподвластную ему женщину, вождь решил публично оценить ее внешний вид: «Зачем вы так пышно одеваетесь? Неужели вам не кажется безвкусным ваше платье? Вам надо быть скромнее. Надо меньше думать о платьях и больше работать над собой, над вашим голосом. Берите пример вот с нее», – указав на другую певицу и солистку Большого театра Наталью Шпиллер: «Вот она не думает о своих туалетах так много, как вы, а думает о своем искусстве. И какие она сделала большие успехи. Как хорошо стала петь!»

Описанный скрипачом Юрием Елагиным случай, получивший большую известность в творческих кругах, дал богатую почву для всякого рода подозрений об истинных причинах, заставивших Сталина при всех так обидеть Давыдову. Поговаривали и о личной симпатии Иосифа Виссарионовича к гордой певице, не ответившей взаимностью кремлевскому горцу по той причине, что «у меня у самой муж грузин». Что же касается Натальи Шпиллер, то она рассказывала о ночных вызовах на концерты – своего рода элитарные квартирники, где ее ждали пьяные члены политбюро, жаждавшие услышать в исполнении замечательной певицы русские народные песни. Удовлетворив эстетические запросы вождей, под утро Шпиллер возвращалась домой. А ведь и Шпиллер, и Давыдова – не только профессиональные певицы, имеющие за плечами многолетний опыт учебы в консерватории и выступления на сцене. Мог ли Сталин вообще понимать, кто «хорошо» поет, а кто нет? «У вас нет школы», – сказал он Вере Давыдовой, а у него самого хоть одна школа была? Впрочем, ни Шпиллер, ни Давыдова так и не стали народными артистками СССР.

Интересную историю рассказывал Самуил Самосуд. Однажды во время антракта оперы «Иван Сусанин» Сталин, вызвав дирижера к себе в ложу, упрекнул его: «Товарищ Самосуд, что-то сегодня у вас спектакль без бемолей!» Находившиеся рядом соратники вождя подтвердили Самосуду, мол, действительно, не хватает бемолей нынче! Дирижер собрался с мыслями (и с вещами тоже): «Спасибо за замечание, товарищ Сталин, исправимся!»

Галина Вишневская пела Татьяну в «Евгении Онегине». Согласно пушкинской драматургии Татьяна предстает перед Онегиным утром «неубрана, бледна». То есть она недавно проснулась, «письмо какое-то читает», одета под стать моменту – в легком утреннем платье. Сталин, увидев эту сцену, возмутился: «Как женщина может появиться перед мужчиной в таком виде? Скромнее надо быть, товарищи». После замечания вождя Татьяну переодели и причесали, как на бал, – в вишневое бархатное платье. Исправились. Так с тех пор и пели.

Превращение Большого театра (как и прочих) в большую коробку с марионетками доставляло советским вождям не только эстетическое наслаждение, но и какое-то неведомое нам, простым смертным, извращенное удовольствие. Наградив всех, но по-разному, в Кремле решили посмотреть на их реакцию – как академик Иван Павлов, который ставил опыты над своей собакой. 3 июня 1937 года на стол Молотова легло следующее «Спецсообщение Секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР о реакции артистов Большого театра на награждение их орденами и присвоение почетных званий», в котором говорилось:

«Опубликованное постановление правительства о награждении Государственного академического театра СССР орденом Ленина и многих работников орденами и званиями вызвало всеобщий подъем. Зафиксированы следующие высказывания:

Озеров, народный артист РСФСР: “В последнее время