Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

надоедало, и мы писали сразу слова, как взрослые пишут, писали неправильно, конечно, но мелко и быстро. Потом рисовали или играли в пешки. Игру эту придумали парни. Когда были на покосе, выбрали несколько гладких липовых прутьев в палец толщиной, может потолще, распилили на равные дольки, по наперстку величиной, каждую дольку раскололи на две половинки, затем стеклышком отполировали их на срезах. Горку пешек тот, кто угадывал, в какой руке зажата пешка, раскладывал на столе и щелчком посылал одну пешку в другую и подбитую брал себе. Если от щелчка подбитая пешка вставала на попа — забирал все и выходил победителем. А вообще побеждал тот, кто выбил больше пешек. Иногда игра получалась затяжная, с обидами, спорами, и тогда мама сгребала пешки в кучу, посылала нас умываться и ложиться спать.

Нинка к столу не лезла, у нее есть катушки из-под ниток, нанизанные на шнурки, да спичечные коробки — и она довольнехонька. Если надоедали коробки да катушки, она переворачивала табуретку кверху ножками, двигала ее по полу, пыхтела и свистела — она тоже играла в паровозы.

А еще в зимние вечера мы рассаживались поближе к свету и вязали носки и варежки, чинили одежонку, а то стежили одеяла или расшивали филейные скатерти и шторы для себя и в люди. Парни, засветло управившись во дворе, усаживались возле отца, помогали ему — делали деревянные шпильки, прошивали стельки или тянули с нами дратву.

Антон засиживался за уроками дольше других, и только потом, без особой охоты, но и без понуканий, тоже подсаживался к парням. Все за делом, и всем хорошо. Пели песни или мать рассказывала про свою жизнь. Как она тоже маленькой была и тоже озорничала. Она хорошо, интересно рассказывала, только мы все это воспринимали так, будто говорит она о ком-то другом: девчонкой свою мать представить мы не могли.

Отец слушал, попыхивал цигаркой и помалкивал.

Мы тоже помогали ему — делали дратву. А она тем лучше, чем длиннее, значит, тянем мы нитки через всю избу. Напутаем, бывало, дратвы, как тенета, мешаем друг дружке, потихоньку вредничаем.

Но как ликовали мы, когда слышали отцовскую похвалу! Хвалил же он нас на свой лад:

— Вот варнаки-то где! Вот изладили дратвы так изладили! Большому так не изладить — ровненькие, навощенные… Вот варнаки!..

Мы от радости с ноги на ногу переступали, едва сдерживаясь, чтобы не зашуметь, и после делались необычно дружными, тихими и гордыми.

Приходили соседки, приносили разношенные, с дырявыми подошвами валенки.

— Елизарович, подшей, пожалуйста. Да поскорее бы…

— А эти, если можно, так изнутра…

Отец принимал валенки, осматривал, примеривал подшивку, складывал все это в угол и, маленько помолчав, говорил:

— Ладно, излажу.

Тогда соседки присаживались и глядели на нас, на ораву. Если заставали нас за делом, то хвалили, говорили, что помощники вот подрастают. Если же мы бегали по избе, дурили, то они сочувственно спрашивали:

— Ох, Елизарович, и как только вы живете? Ребят-то у вас — как шишек на елке. Накормить всех надо, обуть…

Отец потихоньку, в себя, улыбался и вроде как шутливо отвечал:

— Да что, живем вот… Иной раз подумаю — дак хоть не живи, а опять раздумаюсь — дак хоть заживись… Живем вот…

Летом, когда наступали короткие ночи и зеленая сочная трава томилась от зноя, отцу переставали приносить в починку расхудившуюся обувь. Под вечер, когда зной спадал, отец выходил во двор, располагался под навесом, сворачивал огромную цигарку, чтоб надольше хватило, закуривал и принимался внимательно осматривать грабли, вилы и литовки, лежавшие до времени на сарае.

Мы тоже тут. Делали клинышки, строгали зубья к граблям или просто мешали отцу. Но он не ругался, попыхивал своей «флейтой» и учил, как надо стеклышком полировать зубья.

Управившись с делами по хозяйству, утомившиеся за день, добрые соседки направлялись по вечерней прохладе к нам. Они присаживались на крашеные ступеньки крыльца, разговаривали с матерью и, повременив, спрашивали отца:

— Елизарович, когда косьбу начинать думаешь?

Отец молча докуривал цигарку, поднимался с чурбака, стряхивал с коленей табачные крошки и стружки, ласково щурясь, всматривался в небо и уходил в огород. Там он ходил по меже, мял в пальцах какую-то траву, иной стебелек срывал и брал в рот, останавливался, о чем-то думал и возвращался из огорода.

Соседки замолкали, выжидательно и доверчиво глядели на отца.

— На исходе недели зачинать стану.

Соседки согласно кивали головами, прощались и уходили.

Каким-то крестьянским мудрым чутьем угадывал отец нужное время и в стога метал сухое зеленое сено.

Перед страдой он ходил в баню, жарко парился. После, чистый, светлый и благодушный, шел в церковь, куда ходил два раза в год: перед сенокосом и после него. Вечером маленько выпивал и, исполнив этот извечный свой обряд, на другой день еще до свету уходил на покос. Мы вместе с ним.

На покосе раздолье, птицы поют, речка на перекатах журчит…

Идти только далеко, да еще через гору. Но я не жаловалась. Отец подбадривал меня:

— И ведь мала девка, а бежит ходко, впереди всех! Ну и помощница! Ну и умница!

Я от радости не знаю, что бы сделала! Забегаю вперед, подпрыгиваю, остановлюсь ягод шиповника нащипать на бусы, приотстану да пуще прежнего бегу, а сама про себя думаю: «Вот какая я бойкая да сноровистая!» И от одного этого мне так радостно, что даже в груди маленько побаливает.

Отец на покосе делается каким-то необыкновенным, бодрым, вроде даже молодым. На нем белая рубаха навыпуск, ворот расстегнут. Ветер рубаху на спине пузырем надувает, волосы пошевеливает. А отец косит да косит, широко расставив ноги, далеко за спину замахиваясь косой. Ж-ж-жить, ж-ж-жить — валится скошенная трава и поблескивает на солнце срезами. Запах такой, что голова кружится. Отец косит, косит и вдруг позовет:

— Кланя, гляди-ка, какой тут варнак сидит! Ядреный! Забери-ка его в корзину.

Я приседаю перед красноголовиком, срезаю его, а рядом еще один, еще. Отец улыбается, радуется моей радости и высматривает, нет ли еще где грибов поблизости. К вечеру так, незаметно, и набирали мы с ним полную корзину.

Перед закатом солнца наваливался гнус, и тогда отец снова свертывал большую цигарку, дымил ею, попыхивал, как паровоз, и косил да косил, неходко, но податливо.

Однажды день был знойный, сено сохло хорошо. Отец остожье для зарода готовил, заготавливал жерди, часть из которых положат как реденький настил под сено, когда зарод метать будут, чтоб не прело от земли, из остальных он с ребятами соорудит вокруг зарода городьбу в две-три жердины в прясле, чтобы