Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

не любил эти термины из-за их ассоциации с буржуазной распущенностью. Но тем не менее он считал, что без любви нет основы для отношений. «Нельзя быть демократом и социалистом, – писал он, – не требуя сейчас же полной свободы развода»[75].

И все же, как долго могли сохраняться союзы, основанные на взаимных чувствах? День, год, всю жизнь? Советские теоретики расходились в ответах. Одни предвидели свободную сексуальную жизнь, ограниченную лишь естественным желанием. Коллонтай утверждала, что нормы морали, как и семья, сложились исторически и поэтому могут изменяться. «В явлениях природы нет ни морали, ни безнравственности, – писала она. – Удовлетворение здорового и естественного инстинкта только тогда перестает быть нормальным, когда оно переходит границы, устанавливаемые гигиеной». Она поясняла: «Половой акт должен быть признан актом не постыдным и греховным, а естественным и законным, как и всякое другое проявление здорового организма, как утоление голода или жажды». Ленин занял более консервативную позицию, проявив свои закоренелые викторианские предрассудки в самой метафоре своего ответа: «Конечно, – писал он, – жажда требует удовлетворения. Но разве нормальный человек при нормальных условиях ляжет на улице в грязь и будет пить из лужи?»[76]

Семен Яковлевич Вольфсон, социолог, профессор права, экономики и диалектического материализма, соглашался с Коллонтай, утверждая, что «единственными определяющими факторами» брачного союза станут «глубокое внутреннее чувство и взаимная склонность» супругов. Привязанность и влечение будут единственными факторами, определяющими продолжительность отношений. В ответ на предсказание Каутского о сохранении при социализме семьи как «этической единицы» Вольфсон фыркал: «семья как „этическая единица“, лишенная социально-экономических функций, представляет собою нонсенс»[77].

Другие были более осторожны в своем подходе к сексуальности. Шишкевич предполагал, что «в условиях нового быта допустима полная свобода половых союзов», однако он считал необходимым ограничить сексуальную свободу в переходный период. Пока государство не может заботиться о детях и пока секс сопряжен с возможностью беременности, мужчины не должны освобождаться от своих обязанностей по отношению к женщине. «Если бы вопрос решить именно в смысле полной безответственности мужчины, – писал он, – то нет никакого сомнения, что женщина-мать в наших экономических условиях попадала бы в тяжелое положение»[78]. Для женщин страх перед беременностью все еще оставался большим камнем преткновения на пути к свободному проявлению сексуальности.

Ленин тоже подчеркивал социальные последствия сексуальных отношений, хотя ему были глубоко неприятны рассуждения о сексуальности в целом, и он считал подобные увлечения праздным и непродуктивным времяпрепровождением. «Я не доверяю тем, кто постоянно и упорно поглощен вопросами пола, – говорил он Кларе Цеткин, – как индийский факир созерцанием своего пупа». Обеспокоенный последствиями свободной сексуальности в обществе, существовавшем до введения контрацептивов, Ленин отмечал, что личное поведение индивида приобретает новое значение для коллектива, когда речь идет о детях. «…В любви участвуют двое, – говорил он, – и возникает третья, новая жизнь. Здесь кроется общественный интерес, возникает долг по отношению к коллективу»[79].

Очевидно, что судьба и воспитание детей занимали центральное место в любой дискуссии о сексуальности. И здесь советские теоретики расходились во мнениях. Все смутно соглашались с тем, что в конечном итоге все дети будут находиться под опекой государства в государственных яслях, детских садах и школах. Зинаида Теттенборн, эксперт по вопросам незаконнорожденности и прав детей, уверенно заявила: «Воспитание будет равным и общим для всех детей, и ни один воспитанник не будет поставлен в худшие условия, чем другой»[80]. Однако советские теоретики не были уверены в том, как реализовать это принципиальное предписание. Должны ли родители сохранять главную роль в воспитании своих детей? Или государство должно было полностью взять на себя родительскую роль? Некоторые теоретики утверждали, что родители не способны воспитывать детей: невежество родителей и семейный эгоизм тормозят развитие детей и сужают их кругозор. Государство может гораздо лучше справиться с воспитанием здоровых граждан. Другие считали, что государство должно просто поддерживать родителей в совмещении работы с воспитанием детей с помощью множества дополнительных услуг.

В. Дюшен, педагог, в 1921 году составил детально проработанный план, в котором доказывал, что эгоистический дух семьи несовместим с социалистической этикой. Семья, писал он, противопоставляет «свои интересы общественным, считая, что лишь люди, связанные кровными узами, являются теми людьми, о которых нужно заботиться, которым нужно помогать». Матери приносили детям больше вреда, чем пользы, поскольку даже «мать-педагог» была не способна «достаточно объективно подойти к своему ребенку». Дюшен составил тщательно продуманный план создания целых детских поселений и городов, в которых проживало бы от 800 до 1000 детей в возрасте от 3 до 18 лет. Дома должны быть разделены по возрасту и полу, возглавлялись бы специально подготовленными педагогами, а управлялись бы советом, состоящим из детей, учителей и технического персонала. Дюшен даже планировал выезды, во время которых дети в поселениях посещали бы свои семьи, чтобы увидеть «изнанку жизни»[81]. Мрачный взгляд Дюшена на родительскую роль разделял Гойхбарг, автор Семейного кодекса. Гойхбарг призывал родителей отказаться от «узкой и неразумной любви к детям». По его мнению, государственное воспитание «дает гораздо лучшие результаты, чем частный, индивидуальный, ненаучный и нерациональный уход отдельных „любящих“, но невежественных в деле воспитания родителей»[82]. Дюшен стремился создать демократические, общинные организации, чтобы противостоять иерархическим, авторитарным отношениям в семье. И он, и Гойхбарг рассчитывали заменить наукой любовь, «рациональностью» педагогов – «неразумие» родителей.

Коллонтай была менее критична к родителям, но и она предвидела значительное расширение роли государства. По ее мнению, ослабление связи между родителями и детьми было исторически неизбежным. При капитализме экономическая нужда не позволяла родителям проводить время с детьми. Вынужденные работать в раннем возрасте, дети быстро обретали экономическую независимость: «Исчезает прежнее повиновение, родительская власть слабеет». Ссылаясь на изображение семьи, данное Энгельсом в книге «Положение рабочего класса в Англии», она заключила: «Точно так, как отмирает домашнее хозяйство, так все меньше и меньше остается таких обязанностей в семье по отношению к детям». Коммунизм завершит этот процесс. «Общество вскормит его [ребенка], даст ему воспитание, образование», – предсказывала Коллонтай, хотя родители по-прежнему будут сохранять эмоциональную связь со своими отпрысками. Женщины получат возможность совмещать материнство и работу, не беспокоясь о благополучии своих детей. По мнению Коллонтай, женщина будет рожать, а затем возвращаться «к работе, которую она выполняет для большой семьи-общества». Дети росли в яслях, детском саду, детской колонии и школе под присмотром опытных нянь и учителей. И когда бы мать ни захотела увидеть своего ребенка, «она должна была только сказать слово»[83].

Теттенборн придавала большую значимость связи родителей и детей, хотя и она представляла себе расширение роли государства. Введение государственного