Двор Истлевших Сердец - Элис Нокс

— Нет. — Я вцепилась в его плечи, пытаясь оттолкнуть, притянуть, не зная сама чего хочу. — Нет, здесь... они смотрят...

— Пусть смотрят. — Губы прошлись по моей шее, оставляя мокрый след. — Это праздник, смертная. Самайн. Ночь, когда завеса между мирами истончается, когда дикая магия правит, когда даже боги спускаются, чтобы насладиться плотскими удовольствиями.

Зубы сомкнулись на моём плече — сильно, на грани боли — и я выгнулась, задыхаясь.

— И если это твой сон, — продолжал он, не останавливая движений руки, — тогда почему бы и нет?

Барабаны гремели громче. Флейты взвились высоко, пронзительно. И голоса вокруг начали петь — низко, ритмично, слова на том языке, который я не понимала, но который отзывался где-то в самой глубине, первобытно, древне.

Я открыла глаза — не помня, когда закрыла — и увидела.

Вокруг нас на поляне пары начали сливаться.

Не все. Не сразу. Но здесь и там фигуры переплетались — фейри с оленьими рогами целовал девушку с кожей цвета коры, прижимая её к дереву точно так же, как король прижимал меня. Женщина в маске лисы стягивала одежду с мужчины, чьи глаза светились золотом. Ещё дальше кто-то уже лежал на земле, среди опавших листьев, тела сплетались, двигались в такт музыке.

Оргия.

Это превращалось в оргию.

Ужас и возбуждение смешались в одну горячую, тошнотворную волну.

— Видишь? — Пальцы внутри меня изогнулись, нашли ту точку, от которой искры взорвались перед глазами. — Это Самайн. Праздник урожая. Плодородия. Жизни. — Он толкнулся глубже, и каждое слово вибрировало в груди. — Праздник, когда мы отдаёмся инстинктам. Дикости. Тому, что делает нас живыми.

Его свободная рука потянулась вверх, расстегнула ещё одну пуговицу на моей блузке, потом ещё, пока ткань не распахнулась, обнажая бюстгальтер — бежевый, кружевной, тот самый, который я надела этим утром, не думая, что кто-то увидит его.

— Прекрасно. — Взгляд жёг сильнее огня, пока он смотрел на мою грудь, которая вздымалась и опускалась в бешеном ритме. — Смертные так любят прятаться за слоями. Но здесь, в эту ночь, прятаться негде.

Он склонился и провёл языком по верхнему краю чашечки — медленно, смакуя, и я выгнулась вновь, упираясь в его рот, забыв о стыде, о том, что нас видят, о чём-либо, кроме этого жара, разливающегося от живота вниз.

Пальцы внутри меня ускорились.

Большой палец надавил сильнее, описал круг, и мир начал сужаться до одной точки — там, где его рука работала надо мной, безжалостно, методично, выводя на край.

— Кончи для меня. — Слова прозвучали как приказ, абсолютный, не терпящий возражений. — Прямо здесь. Прямо сейчас. Пусть все видят, как смертная развалилась в руках короля.

— Я... не могу...

Дыхание оборвалось, слова застряли где-то между горлом и стоном.

— Можешь. — Губы изогнулись — хищно, торжествующе — и он укусил кожу над бюстгальтером, сильно, оставляя след. — И сделаешь.

Третий палец присоединился к двум остальным — растягивая, заполняя до предела — и его большой палец надавил именно так, именно с той силой, и всё взорвалось.

Оргазм накрыл волной — внезапно, яростно, безжалостно.

Я кричала — не сдерживаясь, не пытаясь быть тише — просто кричала, выгибаясь в его руках, сжимаясь вокруг его пальцев, которые не останавливались, продолжали двигаться, вытягивая каждую последнюю волну удовольствия.

Мир стал белым. Потом золотым. Потом красным, как костры вокруг.

Где-то далеко я слышала аплодисменты, свист, смех — одобрительный, восторженный.

Но это было неважно.

Ничего не было важно, кроме этого ощущения — как будто я летела, горела, разваливалась на части и собиралась заново.

Когда волны начали затихать, я обмякла в его руках, прислонившись лбом к его плечу, задыхаясь, дрожа, не в силах стоять на собственных ногах.

Он медленно вытащил пальцы — и я застонала от потери, от пустоты, которая осталась.

Он поднёс руку к губам и облизал пальцы — медленно, не отрывая от меня взгляда. Золото в зрачках горело триумфом.

— Сладкая. — Слова прозвучали как признание, как проклятие. — Как осенний мёд.

Я не могла говорить. Не могла думать. Только смотрела на него — на этого невозможного, нереального короля с острыми ушами и глазами цвета янтаря, который только что довёл меня до оргазма на глазах у сотен существ.

И самое страшное — я не жалела.

Он усмехнулся, словно прочитал мысли, и склонился ближе, так что губы коснулись моего уха.

— А теперь, смертная, — тепло его дыхания обжигало кожу, и голос обещал вещи, от которых я должна была бежать, но вместо этого хотела ещё, — настала моя очередь.

***

Он не дал мне времени подумать, осознать, испугаться.

Ладони легли под мои бёдра — горячие, мозолистые, обжигающие кожу даже сквозь порванные чулки — и подняли меня, словно я ничего не весила. Словно я была пёрышком, игрушкой, чем-то, что он мог сломать одной рукой.

Инстинкт заставил обхватить его ногами за талию, вцепиться в широкие плечи.

Спина ударилась о дерево — не больно, просто ощутимо. Резные узоры впились в кожу сквозь тонкую ткань блузки, оставляя отпечатки, которые я почувствую завтра.

Если доживу до завтра.

Потому что то, как он смотрел на меня сейчас — голодно, абсолютно, как хищник, загнавший добычу в угол, — не оставляло иллюзий. Он собирался сожрать меня целиком.

— Держись крепче. — Взгляд цвета осеннего мёда горел в полутьме. — Потому что я не собираюсь быть нежным.

Конечно, нет.

В нём не было ничего нежного. Он был острыми углами и жёсткими линиями, властью и силой, огнём, который не согревает, а сжигает дотла.

Одна ладонь осталась под моим бедром, удерживая на весу без видимых усилий. Другая нырнула между нами — быстро, целенаправленно — и я услышала шорох кожи, звон металлических колец на поясе.

Сердце колотилось так громко, что заглушало барабаны. Только пульс в ушах, только его дыхание — рваное, горячее на моих губах.

Он расстегнулся одним движением — и я почувствовала, как что-то горячее, твёрдое, невероятно большое прижалось к внутренней стороне бедра, оставляя влажный след на разгорячённой коже.

Страх вспыхнул острой вспышкой.

Он слишком большой.

Это будет больно.

Я не...

— Дыши, — прорычал он мне в ухо, его губы почти касались кожи. Не просьба. Приказ. Обещание контроля и напоминание о том, кто здесь главный.

Губы