Двор Истлевших Сердец - Элис Нокс

из ума. Кора царапала грудь. Его дыхание обжигало плечо. Мир распался на ощущения — его член внутри, его руки на моём теле, его рычание у самого уха.

Руны под моими ладонями вспыхнули, тепло обожгло приятно, почти ласково. Магия дерева отозвалась на магию короля, сплелась с ней, потекла в меня через точки соприкосновения.

Звуки были непристойными — мокрые, ритмичные, эхом отдающиеся в тишине леса. Его дыхание — рваное, хриплое. Моё — всхлипывающее, прерывистое. Где-то вдалеке барабаны, флейты, голоса, скандирующие что-то на языке фей, отзываясь где-то в самых древних закоулках сознания.

Это неправильно.

Тихий голос — тот самый, рациональный, контролирующий — попытался пробиться сквозь туман.

Тебя видят. Сотни существ. Ты на виду, как...

— Как королева. — Слова прозвучали у самого уха, словно он услышал мысли. — Как богиня. Как то, чему поклоняются.

Ладонь нырнула вперёд, под задранную юбку, между ног. Пальцы нашли точку — припухшую, чувствительную, нежную — и надавили.

Мир снова заискрился.

— Ещё рано. — Он убрал руку, и я всхлипнула от потери. — Не сейчас. Не так быстро.

— Пожалуйста, — вырвалось помимо воли.

Он застыл. Полностью внутри. Не двигаясь.

— Что ты сказала?

Гордость вновь боролась с отчаянием и проиграла.

— Пожалуйста, — повторила я тише, срывающимся голосом.

— Пожалуйста, что?

Ублюдок.

Он наслаждался этим. Моей капитуляцией. Моей потребностью.

— Пожалуйста... не останавливайся.

Он рассмеялся — низко, торжествующе — и толкнулся глубже, заставляя меня задохнуться от ощущений.

— Вот и хорошо.

Потом вышел и вбился обратно — жёстко, глубоко — и начал снова. Быстрее. Яростнее. Каждый удар отзывался где-то так глубоко, что я не знала, боль это или удовольствие. Не различала. Не хотела различать.

Хотела только этого — его хватки на моих бёдрах, его длины внутри, этого жара, разливающегося от живота вниз, сжигающего всё — мысли, контроль, ту, кем я была до этой ночи.

— Смотри. — Пальцы вплелись в мои волосы, потянули, заставляя повернуть голову.

Сквозь слёзы, сквозь пелену я увидела.

Вокруг нас поляна превратилась в окончательную оргию. Пары сплетались повсюду — на земле, у деревьев, прямо на траве среди опавших листьев. Фейри, мужчины и женщины, тела двигались в такт барабанам, в такт древнему ритуалу, который был старше любой религии.

— Это Самайн. — Зубы сомкнулись на мочке уха. — Праздник урожая. Плодородия. Ночь, когда граница между мирами стирается. Когда мы отдаёмся инстинктам.

Удар — особенно глубокий.

— Когда магия течёт свободно.

Ещё один.

— Когда даже боги спускаются, чтобы совокупляться.

Ладонь снова нырнула между ног, нашла бугорок.

— И я оплодотворяю тебя магией. — Пальцы начали описывать круги — медленные, мучительные. — Заполняю до краёв. Делаю своей.

Его слова острее вспыхнули в сознании.

Оплодотворяю?

Ребёнок? Беременность?

Сквозь туман удовольствия пронзил страх — острый и отрезвляющий.

Я инстинктивно дёрнулась, пытаясь вырваться.

— Нет. — Дыхание перехватило. — Ты не можешь... я не...

Он полностью замер глубоко внутри.

Секунда тишины.

А потом рассмеялся — коротко, горько, без капли веселья.

— Не бойся, смертная. — В голосе прозвучало что-то тёмное, болезненное, как открытая рана. — Моё семя проклято.

Хватка на моих бёдрах усилилась почти до боли.

— Триста лет я изливаюсь в женщин. — Каждое слово резало по живому. — Сотни. Тысячи. И ни один ребёнок. Ни одна жизнь.

Что-то изменилось. Воздух стал тяжелее. Холоднее.

Руны на его коже, которые я не видела, но чувствовала там, где он прижимался к моей спине, вспыхнули — не золотом, чем-то более тёмным. Красным, почти чёрным — как угли, тлеющие в золе.

— Так что бери. — Голос стал жёстче, злее, лишённым всей игривости, что была в нём минуту назад. — Бери всё, что я могу дать. Потому что кроме пустого семени и магии — ничего нет.

Теперь он вбивался в меня резко, безжалостно, без предупреждения.

Я вскрикнула, и пальцы сжали кору так сильно, что ногти впились в древесину.

Нежности больше не было. Только ярость.

Он брал меня так, будто пытался забыть. Уничтожить воспоминания. Вымести что-то из головы через моё тело.

Каждое движение было жёстче предыдущего. Глубже. Безжалостнее.

Его хватка оставляла отпечатки на бёдрах — синяки, которые проступят завтра, метки обладания, которые останутся на неделю.

Я не кричала больше. Могла только хватать ртом воздух, цепляться за дерево, пока он использовал меня — яростно, отчаянно, выместив что-то тёмное, что проснулось внутри.

Где-то на краю сознания я понимала: это больше не про меня.

Это про неё. Ту женщину, которую он потерял. Детей, которых никогда не будет. Проклятие, которое съедает изнутри.

Я была просто телом. Сосудом. Способом забыться на одну ночь.

И самое странное — мне было всё равно.

Потому что в этом была своя тёмная правда. Своя честность.

Он не лгал. Не обещал вечности. Просто брал — яростно, отчаянно — и позволял мне быть той, кем я не могла быть в реальности.

Не холодной Мейв О'Коннор. Не бизнес-акулой. Не невестой, которая выходит замуж по расчёту.

Просто женщиной. Которая стонет. Которая сдаётся. Которая чувствует.

Его ладонь нырнула вперёд, под юбку, между ног. Грубо, требовательно. Сжали. Потёрли.

— Кончи. — Приказ прозвучал абсолютно, не терпя возражений. — Сейчас. Для меня.

Моё тело повиновалось — не спросив разрешения, словно этот приказ был вписан в саму ДНК. Оргазм обрушился лавиной, сметая всё на своём пути, и я кричала — не сдерживаясь, не стыдясь — просто кричала в ночь, выгибаясь всем телом и сжимаясь вокруг него судорожно, вне всякого контроля, повинуясь только древнему инстинкту.

Он рычал у меня за спиной — низко, яростно, по-звериному — и продолжал двигаться, ещё и ещё, продлевая мою агонию наслаждения, пока наконец не замер, вбившись в меня так глубоко, что я почувствовала, как он упирается во что-то внутри.

Я ощутила, как он пульсирует — горячими волнами, одна за другой. Как его семя изливается густым потоком, обильное и бесполезное, проклятое невозможностью зачатия. Руны на его коже вспыхнули ярче на мгновение — красные, пульсирующие — а потом начали тускнеть.

Вокруг нас толпа взорвалась рёвом — одобрительным, восторженным, первобытным. Барабаны гремели так громко, что земля под ногами дрожала, и казалось, что весь лес вторит этому звуку.

А потом, так же внезапно, как началось, всё начало стихать — постепенно, медленно, словно мир выдыхал после задержанного дыхания. Звуки отдалились, свет костров потускнел, и даже магия в воздухе начала оседать,