«Война и мир». Великая эпоха в великом романе. Комментарии к роману Льва Толстого - Борис Вадимович Соколов

прусским орденом «За заслуги» и Кульмским крестом (Лейпциг). В 1821 году был переведён в Преображенский лейб-гвардии полк и в 1822 году произведён в полковники. Как и Друбецкой, Трубецкой в 1816 году вступил в масонскую ложу «Трёх добродетелей», в 1818–1819 годах был в ней наместным мастером, а затем почётным членом. В 1816–1821 годах был членом «Союза спасения» и «Союза благоденствия». В конце 1823 года Трубецкой стал одним из председателей декабристского «Северного общества». Был сторонником конституционной монархии. Во время выступления на Сенатской площади был назначен диктатором и накануне восстания давал указания своим товарищам стараться в день, назначенный для присяги, возмутить солдат своих полков и вести их к зданию Сената. Но 14 декабря 1825 года, в день восстания, не только не явился на Сенатскую площадь, но сам присягнул императору Николаю I. Как писал историк В.И. Семевский, «храбрость свою Трубецкой доказал, несомненно, во время Наполеоновских войн, но, по словам Пущина, он отличался крайнею нерешительностью, и не в его природе было взять на свою ответственность кровь, которая должна была пролиться, и все беспорядки, которые должны были последовать в столице». Был приговорён к смертной казни, заменённой 20-летней каторгой и вечным поселением в Сибири. В 1856 году Трубецкого, как и других декабристов, амнистировали с возвращением дворянства, но не княжеского титула. Как и Друбецкой, Трубецкой по расчёту в 1821 году женился на графине Екатерине Ивановне Лаваль (1800–1854), дочери французского эмигранта Ивана Степановича Лаваля и Александры Григорьевны Козицкой (1772–1850), наследницы симбирского купца-миллионера Ивана Семёновича Мясникова (около 1710–1780), самого богатого человека в России в конце XVIII века. Красотой невеста не блистала, зато принесла богатое приданое. Но в дальнейшем супруги искренне полюбили друг друга, и Екатерина отправилась за Сергеем на каторгу и в ссылку. Уезжая из Сибири, Трубецкой рыдал на могиле жены, сознавая, что больше туда не вернётся.

Князь С.П. Трубецкой, прототип Бориса Друбецкого. Акварель работы Н.П. Нератовой. 1983 г.

Друбецкой, в отличие от прототипа, не принадлежит к тайному обществу, и в романе нет никаких намёков на то, что в будущем он может оказаться среди декабристов.

Анна Павловна Шерер

Прототипом Анны Павловны Шерер, фрейлины вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны (1759–1828), послужила Александра Андреевна Толстая (1817–1904), двоюродная тётя Толстого, в которую он был влюблён, камер-фрейлина русского императорского двора (с 1881 года), старейшая придворная дама при дворе императора Николая II, кавалерственная дама ордена Святой Екатерины. Её отец, полковник Андрей Андреевич Толстой (1771–1844), был младшим братом деда писателя, Ильи Андреевича Толстого. В 1826 году он стал советником Царскосельского дворцового правления. Мать Александры – Прасковья Васильевна Толстая, урождённая Барыкова (1796–1879). Фрейлиной Александра Андреевна служила с 1846 года. С 1866 года она была фрейлиной императрицы Марии Александровны и воспитательницей великой княжны Марии Александровны (Максимилианы Вильгельмины Августы Софии Марии Гессенской и Прирейнской) (1824–1880), супруги императора Александра II, и воспитательницей её дочери, великой княжны Марии Александровны (1853–1920). Александра Андреевна рисовала, прекрасно пела, аккомпанируя себе на фортепьяно, танцевала, увлекалась литературой. В 1857 году Лев Николаевич писал Александре Андреевне: «Вечная тревога, труд, борьба, лишения – это необходимые условия, из которых не должен сметь думать выйти хоть на секунду ни один человек. Только честная тревога, борьба и труд, основанные на любви, есть то, что называют счастьем. Да что счастье – глупое слово; не счастье, а хорошо; а бесчестная тревога, основанная на любви к себе, – это несчастье. Вот вам в самой сжатой форме перемена во взгляде на жизнь, происшедшая во мне в последнее время. Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать, не торопясь, аккуратно всё только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. Всё равно как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость. От этого-то дурная сторона нашей души и желает спокойствия, не предчувствуя, что достижение его сопряжено с потерей всего, что есть в нас прекрасного, не человеческого, а оттуда…» И в том же году записал о ней в дневнике: «Как я готов влюбиться, что это ужасно. Ежели бы А[лександрин] была 10-ю годами моложе. Славная натура»; «Прелесть А[лександрин], отрада, утешенье. И не видал я ни одной женщины, доходящей ей до колена!» В августе 1857 года Толстой вернулся из своего первого заграничного путешествия и написал Александрин: «В России скверно, скверно, скверно. В Петербурге, в Москве все что-то кричат, негодуют, ожидают чего-то, а в глуши тоже происходит патриархальное варварство, воровство и беззаконие. Поверите ли, что, приехав в Россию, я долго боролся с чувством отвращения к родине и теперь только начинаю привыкать ко всем ужасам, которые составляют вечную обстановку нашей жизни… Благо, что есть спасенье – мир моральный, мир искусств, поэзии и привязанностей. Здесь никто, ни становой, ни бурмистр, мне не мешают…» Она ему ответила: «Александра Андреевна много занималась благотворительностью, была очень религиозна, и они с племянником много спорили на религиозные темы. Она писала ему: „Отняв у ваших последователей эту божественную помощь, вы создадите путников, голодных и алчущих, лишённых пищи и воды. Хватит ли у них силы донести до конца тяготу обязанностей, лежащих на них? Ведь самоотвержение – добродетель вовсе не лёгкая и не врождённая вообще человечеству. Не наступит ли час, когда, удручённые сознанием невозможности выполнить эти [евангельские] предписания в их буквальном смысле, они запутаются в своих мыслях и падут ещё ниже, чем прежде, как ни склонны были к добру? Ваша ответственность перед ними постоянно тревожит моё сердце…“» Софья Андреевна Толстая, ревновавшая мужа к Александрине, так охарактеризовала её в дневниковой записи 1891 года: «Приезжала и гр. А.А. Толстая из Петербурга и погостила несколько дней. О ней я отзываюсь в дневнике, что она радостна, ласкова, но придворная до мозга костей. Любит царя, царскую фамилию, двор – и своё положение. Но разговоры мы с ней вели бесконечные. На всё отзывчивая, чуткая, добрая и по-своему религиозная, она всем и всяким интересовалась, обо всех охотно говорила и никого не осуждала. Её мучило новое верование Льва Николаевича, она не могла с ним согласиться, но она любила его всю жизнь, и, не осуждая его, жалела и его, и меня, и