Из кожи вон. Правдивая история о том, что делает нас людьми - Цай Чунда

обернутых в лохмотья. Я видел на плане сноса множество линий, устремленных на те дома, которым суждено вскоре исчезнуть – как и тому дому, где я жил. Они еще стоят, но через несколько лет земля под ними лопнет, с нее сдерут кожу, как с заключенного.

Я попытался представить все истории, которые таили в себе эти дома. Какие следы оставили люди, когда-то обитавшие в них? Какие чувства они испытывали? Ведь все печали и радости минувших лет превратятся в облачко пыли, которое взметнется над развалинами.

Вдруг мне пришло в голову, что я по отношению к самому себе поступаю ничем не лучше. Я относился к своему сердцу точно так же, как муниципальные чиновники относились к нашему городку: ради собственного развития, во имя строительства какой-то цели, во имя будущей респектабельной жизни я спешил переделать, снести, перестроить все, что мне дорого. А ведь обратной дороги нет, и мы уже никогда не станем прежними – ни я, ни наш городок.

Вечером к нам зашел дядя. Мать радостно бросилась ему навстречу, думая, что он нашел для нас строителей. Он не спеша взял чашку с чаем, отпил глоток и сказал:

– Если честно, я считаю, тебе не стоит достраивать этот дом.

– Почему? – только и поинтересовалась мать.

Дядя внезапно разозлился.

– Я тебя не понимаю. Раньше ты говорила, что строишь дом для Черныша, чтобы не было стыдно перед соседями. Ну хорошо. А теперь-то тебе это зачем?

Мы вместе с матерью хотели ему что-то объяснить, но он даже не стал нас слушать.

– В общем, я против. И хватит об этом.

Решив поменять тему, дядя посоветовал купить мне квартиру в Пекине.

– Нельзя думать только о себе. Подумай о сыне, – обратился он к матери.

Она побагровела, но сумела сдержаться. Дядя смутился и спросил:

– Может, объяснишь, почему ты решила его достроить?

Мать молчала.

– Вообще-то это я так решил, – вмешался в разговор я.

Я ничего больше не сказал дяде, хотя прекрасно понимал, почему мать мечтает об этом доме. Для нее главой семьи всегда оставался отец, даже после того как он стал калекой. И наш дом начал строить именно он.

Если совсем честно, я догадался об этом только во время разговора с дядей. Я вдруг понял, что мама строила дом вовсе не ради себя, не ради меня, не ради того, чтобы достойно выглядеть в глазах соседей. Она делала это ради отца – ради человека, создавшего нашу семью, чтобы он видел, какая она у нас дружная и крепкая.

Как еще она могла выразить свою любовь, о которой всегда молчала?

Дяде было невдомек, почему я решил поддержать мать, но он больше с нами не спорил. Конечно, он беспокоился о моем будущем. Желание построить дом, заранее обреченный на снос, было настоящим сумасбродством, но я на самом деле не смог бы растолковать ему, зачем это нужно.

Матери не терпелось приступить к делу, и дядя помог ей найти надежных строителей и выбрать благоприятную дату для начала стройки. Правда, к этому дню я уже должен был уехать в Пекин.

За день до моего отъезда мы с матерью сходили в банк, чтобы снять деньги. Когда их выдали, она села и бережно, одну за другой, пересчитала купюры – еще бы, ведь она всю жизнь старалась выбиться из нищеты. Закончив считать, мать прижала стопку банкнот к груди, как младенца, и, осторожно ступая, пошла домой.

Я думал, она будет счастлива, но мать всю дорогу молчала.

– Прости, сынок, – сказала она, когда мы подошли к воротам. – Похоже, нам не хватит денег на квартиру в Пекине.

Я только рассмеялся.

Она прошла несколько шагов и, набравшись смелости, задала вопрос:

– У меня есть одна просьба, но я боюсь, ты рассердишься. Самое ценное в старом доме – это каменная плита у входа. Ты не против, если я велю мастеру вырезать на ней папино имя?

– Не против, – спокойно ответил я.

На самом деле я еле сдерживал слезы. Значит, я все понял правильно, и это было так трогательно, что я чуть не заплакал.

– А может, лучше оставить плиту, на которой папа заказал вырезать ваши имена? – спросил я.

Ее морщинистое лицо порозовело и расцвело в застенчивой, какой-то подростковой улыбке. Я погладил ее по голове, как ребенка.

Любимая моя мама.

В том году мы с коллегами собрались в первый рабочий день, чтобы отметить прошедший Новый год[7]. В столовой комнате было шумно; все рассказывали, как провели праздники. Кто-то два дня простоял в очереди за билетами, а приехав в родной дом, обнаружил, что семья стала чужой, и теперь жаловался на пропасть между собой и родителями. Мы выпили за покинутые, такие далекие и такие родные места.

Подняв чашку, я произнес про себя собственный тост, обращенный к моим коллегам: «Делайте все возможное, чтобы стать счастливыми, бедные мои бродяги, сиротливые души!»

А потом вспомнил о матери и о том, что дом скоро построят.

Даже если его снесут, даже если я никогда не куплю себе жилье в Пекине, у меня будет моя семья, в которую я всегда смогу вернуться.

Глава 3. Бренность

Я присел, чтобы поджечь лежащую на земле золотую бумагу, а два моих двоюродных брата помогли отцу через нее перешагнуть. Люди верят, что пламя горящей бумаги очищает душу, прогоняет неудачу и всякую скверну. Такая ритуальная церемония сопутствовала возвращению моего отца из больницы, где он выздоравливал после инсульта. Было довольно поздно – десять часов вечера.

Наш местный обычай требовал, чтобы больного обязательно навестили родственники – и самые близкие, и самые дальние. Все они и съезжались к нам в дом, принося с собой крайне полезные, по их разумению, угощения и закуски. И все они клятвенно и торжественно заверяли, что будут помогать отцу, чем только смогут. Мужчины вспоминали с ним славные времена – те былые дни, когда они дружно мчались вперед, обгоняя друг друга, как бурные реки. Некоторые из гостей вспоминали, как когда-то отец выручал их из разных передряг, и горячо благодарили за это. А женщины, едва переступив порог, начинали рыдать и обнимать его.

Отец держался несколько отстраненно. Он молча выслушивал родственников, которые плакали и утешали его. Похоже, ему приятнее было общество тех, кто, громко бахвалясь, рассказывал о прошлых подвигах. «Ну что ты рыдаешь? Я же вернулся, так? В чем проблема?» – раздраженно спросил он у одной из всхлипывающих.

Но все заметили, что он говорит с трудом – язык моего отца все еще был частично парализован после инсульта. Он пытался что-то сказать,