Искусство правды - Василий Николаевич Осокин

снова на Родину, от которой он был оторван многие годы. Художник почувствовал всем сердцем: только здесь, в свободной отчизне, увидит и найдет он ясные, зримые образы своих художественных идеалов.

...Ожидая прихода скульптора, рассматриваю фотоальбом. В нем — документы о большой жизни художника, его общении с простыми людьми. Некоторые из снимков сделаны во время пребывания Сергея Тимофеевича в Карельской АССР, где была устроена выставка его произведений.

Долго не мог я оторвать глаз от фотографии, на которой запечатлена встреча скульптора с девяностолетней колхозницей. Старая женщина потеряла зрение. Узнав о ее нелегкой судьбе, Сергей Тимофеевич выхлопотал ей персональную пенсию. И вот они встретились. Произошла волнующая сцена: благодарная старуха обнимает натруженными руками растроганного художника...

Ваятель появился как-то внезапно, будто вышел не из мастерской, а поднялся с одного из своих сказочных кресел.

И вот он, высокий, с огромной, струящейся бородой, с внимательным и ясным взглядом из-под густых черных бровей. Русская, богатырская натура.

Он заговорил не о высоких материях, а о простых вещах, которые кажутся далекими от искусства, а на самом деле составляют его суть. Ведь и творчество Коненкова характерно тем, что даже в самых, казалось бы, простых по сюжету вещах он выражает высокогуманные мысли.

...Сергей Тимофеевич стоял возле одного из своих оригинальнейших стульев, сделанного так, что из-за его спинки выглядывает потешный старичок. Не в пример «Орлу», «Водяному», «Лебедю» и другим собратьям, это «сиденье» долгое время не имело названия. И получило оно его не от скульптора. Один из коненковских гостей — московский мальчик — долго бродил вокруг этого кресла и неожиданно назвал его «Алексеем Макаровичем» — по имени своего друга, лысоголового старичка.

— Как будто в воду глядел, — усмехается Сергей Тимофеевич. — Лучшего названия и не придумаешь!..

Старый ваятель дружит не только с юными москвичами: прослышав, что Сергей Тимофеевич любит музыку, пионеры села Пархоменко Харьковской области прислали ему лиру. Подарок оказался кстати: заветная мечта художника — соединение двух видов искусства — ваяния и музыки. По его мнению, скульптура должна восприниматься как музыкальное произведение.

Эту мысль Сергей Тимофеевич и пытается воплотить в своей новой скульптуре. Он назвал ее «Лирой». Огромная, необычная по форме, она должна звучать, когда к ней будут прикасаться... Это одно из оригинальнейших его произведений. Но рассказывать о нем пока еще рановато; оно еще не завершено, а скульптор не любит говорить о вещах незаконченных.

Беседуя с мастером, рассматривая его работы, все сильнее чувствуешь связь скульптора с музыкой. В просторной комнате выставлено несколько портретов Паганини. О них еще в начале нынешнего века один из многочисленных зрителей писал: «Я не знаю тайн скульптуры, не могу авторитетно судить о деталях художественного произведения, я могу говорить только о настроении, которое они рождают во мне. И вот я скажу: я не верил до сих пор, что камень скульптуры может так волновать, так жить».

А недавно Сергей Тимофеевич получил письмо от москвички Н. Разумовой. Четыре раза приходила она на выставку и каждый раз убеждалась, что «Паганини» воспринимается музыкально. «Ваше произведение, — писала Разумова, — прибавило мне стойкости, воли, мужества, веры в людей и жизнь».

— Я испытал большое счастье художника, когда получил это письмо, — говорит Сергей Тимофеевич.

В самом деле, разве не счастлив художник, когда видит, что его произведения оказывают непосредственное воздействие на человека, приносят ему радость!

Я смотрел на большие, так много сделавшие руки Коненкова и мысленно представлял себе его творческий путь. Сколько добра принес людям его талант, и как слита его жизнь с жизнью народа!

...Вскоре по окончании Московского училища живописи, ваяния и зодчества Коненков приехал в родное село Караковичи Смоленской губернии. Начал он лепить из глины «Пильщиков» — огромную, в двести пудов, композицию. Необходим был вращающийся стан, а где его добудешь, деревня — не Питер... Но отец уже катит одно за другим четыре колеса, прикрепляет их к положенным накрест бревнам с железной осью посередине, делает настил — и стан готов.

Когда же Коненков лепил «Камнебойца», не получалась левая нога статуи. Долго он бился, устал и ушел на пчельник к дяде Егору. Вернулся, а фигура стоит законченная, все у нее на месте. Оказывается, отец глядел, глядел на нее, да и догадался, подвинул куда надо ногу — статуя ожила.

Скульптура «Камнебоец» принесла Сергею Тимофеевичу известность. Этим произведением он блистательно закончил училище.

Работавший на самом солнцепеке мужик-камнебоец на минуту положил кайло, присел в обычной позе на корточки и набивает трубку махоркой. Нечесаная свалявшаяся борода обрамляет выразительное лицо. Прилипшие ко лбу волосы опоясаны бечевкой, голова чуть склонилась к широкому рабочему плечу. Босые разбитые ноги, сермяга, засученная по локоть, обнаженные руки с набухшими жилами...

Камнебоец задумался, но богатырская фигура его не выражает усталости. Он в любую минуту может подняться, распрямиться. Он исполнен могучей внутренней силы. Коненков дохго наблюдал за камнебойцем Иваном Куприным — прототипом своей скульптуры.

Приближалась революция 1905 года, и Коненков ощущал ее грозное дыхание. Дипломной работой на звание академика он задумывает статую «Самсон, разрывающий узы», о которой И. Е. Репин сказал: «Какая силища, какая мощь!»

Погрязшему в рутине начальству Академии художеств не понравилась скульптура, слишком смело и прозрачно «намекавшая» на социальную бурю, готовую разразиться. Статую разбили в куски.

Но вскоре на баррикадах Пресни, в живом общении с восставшим народом скульптор задумывает свою «Нике», одухотворенную порывом борьбы, и портрет сурового, мужественного, воплощающего несгибаемые силы революции Ивана Чуркина. В этих скульптурах запечатлены вдохновенные образы народных героев.

В последующие годы выявилась новая сторона самобытного дарования Коненкова — его кровная связь с фольклором. Мастерская скульптора заполняется фантастическими созданиями, словно пришедшими сюда из дремучих лесов. Вот, опираясь на посох, вошел «Старичок-поле-вичок». Добродушной улыбкой светится его лицо, он помощник и советчик крестьянина, добрый друг его, жить нужно с ним в мире и приязни. Как и домовой русских бывальщин, он наделен совершенно конкретными реалистическими портретными чертами.

Поразительно умение Коненкова работать с деревом; причудливо-корявое, оно под его резцом становится трепетно-живым. И его всевозможные «лесные существа», о которых скульптор слыхал еще в детстве, когда ходил в ночное — «Лесовик», «Полевичок», «Старенький старичок», — все они словно движутся, кряхтят, беззвучно смеются.

Коненков в те же годы выполняет вдохновенные портреты Баха и Паганини, галерею женских торсов. Белоснежный, чуть розоватый мрамор сверкает и как бы поет восторженный гимн красоте женского тела. Эстеты, подняв эти вещи на щит, прочили Коненкову славу французского ваятеля Аристида Майоля, который так 52 и не шагнул дальше женских торсов. Коненков же лишь улыбался про себя — он-то знал,