УПУСТИЛИ ЧЕЛОВЕКА - Надежда Семеновна Григорович

— А где сейчас отец? — спросил Василий Кузьмич.

— Дома. Он теперь, кроме как на моленье, никуда не ходит. Меня послал вас встретить.

— Ничего, детка! Не вешай голову! Мы за твоего батьку повоюем с мракобесами. Да, вот что ты мне объясни: О какой это гибели мира он мне писал?

— Это, дядя Вася, у них вероучение такое, что все люди, которые не находятся в их секте, должны погибнуть в день второго пришествия Христа. Только христиане евангельской веры, как они себя называют, обретут «царствие небесное».

— Вот оно что! Эх, Иван, Иван, в какую трясину тебя затащили! Воспользовались изуверы тем, что ослабел ты после двух бед, которые на тебя обрушились, и вцепились в тебя мертвой хваткой. Но отступать нам, Нинок, не приходится. Будем воевать за отца. Ты понимаешь, детка, ведь они отца с ума свели...

— И мне так кажется. Только вы сразу не уедете от нас, дядя Вася? Я боюсь отца...

— Не уеду, Нинок, не бойся!..

3

Хотя Василий Кузьмич и был заранее подготовлен, но все же сердце у него замирало, когда он открывал знакомую дверь.

Иван Митрофанович сидел, понурясь, у стола. На столе лежала толстая, потрепанная книга в старинном переплете.

«Библия, наверно», — подумал Василий Кузьмич.

На стук двери Калабухов поднял голову с седыми всклоченными волосами.

— Приехал! Приехал, Вася! — хрипло произнес он и, тяжело ступая, двинулся к гостю.

Василий Кузьмич преодолел внутреннюю дрожь и обнял старого фронтового друга. Но при этом он испытывал такое чувство, как будто обнимает не Ваню, которого знал так давно, а человека, совсем чужого и чуждого.

— Что, небось, полные уши нажужжала дяде Васе? — Калабухов мрачно сверкнул глазами на робко вошедшую в комнату Нину. — Говори, сатанинское семя, жаловалась на родного отца? — Калабухов скрипнул зубами и большой, костистый, согбенный, угрожающе двинулся к застывшей у порога дочери.

— Что ты, Ваня! Ничего особенного Нина мне не говорила. Сказала только, что ты до сих пор сильно горюешь по Марии Гавриловне и что нервы у тебя от этого расшатались. — Василий Кузьмич стал между Калабуховым и Ниной.

— Ты правду говоришь? — Мрачные, лихорадочно горящие глаза поймали взгляд Василия Кузьмича.

— Ты лучше угадай, Ваня, какой я тебе подарок привез! — Василий Кузьмич потянулся к чемодану...

— Погоди!.. Не тронь чемодан! Лучший подарок, который ты можешь мне сделать, Василий, это внимательно выслушать и усвоить те святые истины, которые я буду открывать тебе. Неизмеримой ценности дары принесу я тебе и обогащу тебя ими не временно, а навечно. Ты долго у меня пробудешь?

— Две недели.

— Вот и хорошо! За это время я успею все тебе открыть. Только чтобы ее сатанинские козни не нарушили мои планы. — Калабухов с ненавистью посмотрел в сторону Нины, робко присевшей на стул у двери. — Что села? Ставь самовар! Гость с дороги.

Спать легли сразу же после ужина. Калабухов велел Нине постелить Василию Кузьмичу в большой комнате на широкой двуспальной кровати, а сам лег на диване. Нина на этот раз не пошла ночевать к Младшим братьям в маленькую комнату, а легла на узенькой кушетке возле Василия Кузьмича.

— Ты это зачем тут мостишься? — рявкнул Калабухов, но Василий Кузьмич сказал, что хочет перед сном поговорить с Ниной, рассказать ей о своих дочках. Калабухов промолчал.

Нина вскоре уснула, а Василий Кузьмич долго прислушивался к тяжелым вздохам человека, который двадцать лет был его другом, а теперь ушел так далеко от него, ушел в даль непонятную, полную бреда и уродливых призраков.

Нина тихонечко посапывала во сне, совсем близко от него. «Бедная девочка», — с нежностью думал Василий Кузьмич.

Незаметно для себя он уснул, словцо провалился в бездонную пропасть.

Проснулся он от страшного крика.

Вскочив, он не сразу понял, где он и что с ним, и только минуту спустя, осознал, что он не в своей ленинградской квартире, а в домике Вани, и кричит нечеловеческим голосом дочь Вани — Нина.

— Что, что такое? — Василий Кузьмич бросился к девушке. — Что ты, Нина? А где отец?

— Вон!.. Смотрите!.. Вон туда!..

Василий Кузьмич посмотрел в том направлении, куда указала Нина, и увидел лежащий на полу окровавленный топор и рядом в кровавой лужице три отрубленных пальца. Самого Ивана Митрофановича в комнате уже не было.

Стуча зубами Василий Кузьмич стал одеваться.

— Зови соседей, пойдем искать отца! — сказал он Нине, когда ни во дворе, ни в саду они не нашли Калабухова.

Прошло больше часу, пока они увидели его в кустах в сквере, ослабевшего от потери крови. С помощью соседей Василий Кузьмич довел Калабухова до больницы.

— Зачем ты это сделал, Ваня? — спросил Василий Кузьмич.

— Видение мне было, когда вы уснули: сам бог вошел ко мне в виде огненного столба... Из пламени раздался голос бога, который повелел мне окропить собственной кровью мой дом и все дома единоверцев моих, и тогда пламя, которое будет поживать жилища грешников, отвергающих бога, не тронет наши дома. Только не смог я все дома окропить, сил не хватило...

4

— Сейчас я оказала первую помощь, — сказала дежурный врач, — а завтра мы отправим больного в психиатрическую больницу.

Нина и Василий Кузьмич вернулись домой.

В восемь часов утра их разбудил громкий стук. Когда открыли дверь, вошла санитарка из больницы и сообщила, что Калабухов только что выбросился с третьего этажа и разбился насмерть.

Через две недели Василий Кузьмич, назначенный опекуном детей покойного Калабухова, продав его дом и имущество, выехал в Ленинград. Он увозил с собой Нину и ее двух младших братьев.

Автобус быстро катился в пепельной рассветной мгле. Нина заплаканными глазами смотрела, как мелькали за окнами последние дома родного городка. Когда они исчезли и ничего, кроме степи, унылой и бесприютной в этот серый рассветный час не осталось, она крепко сжала руку Василия Кузьмича.

— Что, Нинок? — встрепенулся тот.

— Вы умеете хорошо писать, дядя Вася. Вы должны написать в газету о гибели моего отца и о тех страшных людях, которые погубили его. Вы напишите, дядя Вася?

— Напишу, Нинок, напишу!..

Изувер

1

Только что взошло солнце. Лес, уже тронутый красками осени, стоял тихий, задумчивый. Но вот дрогнули, закачались ветки на деревьях. Это промчалась белка, испуганная каким-то необычным шумом.

Сквозь чащобу пробирался человек. Правой рукой он раздвигал кустарник, левой вел на поводке молодого пойнтера.

Цепкие ветки хватали идущего за одежду, как бы желая остановить, царапали лицо,