УПУСТИЛИ ЧЕЛОВЕКА - Надежда Семеновна Григорович

«Где же она бывает? И почему тетя Поля сейчас с таким пренебрежением сказала о том, что его мать не на работе, а где-то? Тут она не договорила и сплюнула через плечо. Может, если бы она не заметила его, то сказала бы' врачу, где бывает мать...»

Вдруг Павлик услышал какие-то странные звуки из комнаты отца, как будто там кто-то громко икал.

Когда Павлик вбежал, отец лежал на правом боку, свесив голову с подушек. Глядя на Павлика огромными, полными ужаса глазами, он громко сказал:

— Я, кажется, умираю. Павлуша, найди мать...

— Папа! Не говори так! Не надо! Мы сейчас опять скорую помощь вызовем... Подожди, я сейчас!..

Павлик хотел кинуться к двери, но отец остановил его:

— Пусть скорую соседки вызовут, а ты беги на Заречную улицу... Там в самом конце, у мостика, дом... С синими ставнями... Постучи в окно и вызови...

— Хорошо, папа! Я сейчас!..

В дверях Павлик столкнулся с матерью.

— Где ты ходишь? Папе так плохо!

Павлик зарыдал и бросился к. соседкам.

Когда он вернулся, мать стояла, склонясь к изголовью постели, Павлик услышал ее ровный голос:

— В страшную минуту кончины приди всем сердцем к всеблагому и ты спасешься.

Отец открыл тусклые, как бы ослепшие глаза и глухо сказал:

— Все это бред... Бред, поломавший нашу с тобой жизнь, ускоривший мою смерть... Дай мне слово, что ты не тронешь Павлушу... Дай мне это слово, и я умру спокойно...

Мать молчала, опустив голову и перебирая в руках бахрому черного платка.

— Ты молчишь!.. Значит, ты и сына хочешь изуродовать, как изуродовали тебя мракобесы! Не молчи! Дай мне слово, что не тронешь мальчика! — прохрипел отец.

— Этого слова я не дам тебе, Вася, — тихо, но твердо сказала мать.

— Не дашь?! Так будь же ты проклята!..

Отец приподнялся на постели страшный, трясущийся, но тут же глаза его закатились под лоб, изо рта хлынула кровь и он рухнул на подушки.

Павлик с воплем кинулся к отцу, стал тормошить его, но он оставался недвижим. Так же недвижимо стояла у его изголовья мать со сложенными на груди руками. Ее глаза были закрыты, губы что-то беззвучно шептали.

Открылась дверь, торопливо вошли соседки и врач скорой помощи.

Врач подошла к постели, взяла безжизненную руку, нащупывая пульс.

— Моя помощь больше не требуется, — сказала она, враждебно глядя в невозмутимое лицо матери.

— А вы и не властны оказывать помощь людям. Жизнь и смерть человека в руках божьих, — сухо ответила мать.

— Ух, сектантка бессердечная! Угробила хорошего человека! — громко выкрикнула тетя Поля и выбежала из комнаты.

2

Сразу после похорон в дом начали ходить какие-то люди. Они ласково здоровались с Павликом и запирались с матерью в комнате отца. Павлик слышал негромкое чтение: читала то мать, то гости. До слуха мальчика доходили отдельные слова: «И повелел господь народу своему... И покарал господь потерявших веру в него... Да сбудется реченное пророками...»

Обрывки этих непонятных фраз наводили на Павлика тоску. Он еще сильнее в такие минуты чувствовал свое одиночество. И все яснее понимал, что отец еще пожил бы, если бы не эти люди и их толстая старая книга, которую мать называла библией.

В скором времени мать позвала плотника, и тот разобрал перегородку, разделявшую большую тридцатипятиметровую комнату. Потом она привезла откуда-то несколько десятков стульев и расставила их вдоль стен большой неуютной комнаты, совсем не похожей на их прежнее жилье.

— Зачем ты это сделала, мама? — с недоумением спросил Павлик, придя из школы и не узнавая квартиру. — Как же я буду теперь готовить уроки? — продолжал мальчик, видя, что его небольшой письменный стол, когда-то любовно сделанный отцом, стоит в переднем углу и на нем лежит поверх белой салфетки толстая библия.

— Уроки там можешь делать. — Мать указала Павлику в угол комнаты, где кухонная плита и стол, заставленный кастрюлями, были теперь скрыты большой ширмой. Павлик видел эту ширму много лет в сарае. Сейчас она была обтянута голубым в цветочках ситцем и отделяла уголок для приготовления пищи от остальной комнаты.

Мать порылась в комоде, тоже втиснутом за ширму, и достала оттуда стопочку белых вышитых полотенец.

— Разденься и помоги мне прибить на стены, — сказала мать, подавая Павлику молоток и гвозди.

— Что это такое, мама? — Павлик с недоумением рассматривал полосы белой материи, на которых были вышиты странные слова: «Бог есть любовь», «Господь наш Иисус Христос смертию своей искупил грехи мира», «Очисти душу свою от помыслов земных, ибо ты только гость на земле», «Отгони от себя мирские помышления и соблазны и устремись духом к господу, ибо только в нем истина»...

— Скорее прибивай, Павлик! Через час соберутся братья и сестры на моление, — нетерпеливо сказала мать.

«Братьев» и «сестер» оказалось больше, чем было стульев, и пришлось принести все кухонные табуретки и садовую скамейку.

Все присутствующие встали, когда в комнату вошел полный пожилой человек с висячими седеющими усами.

— Да будет благословен этот скромный кров, который нам предоставила возлюбленная сестра наша Пелагея, — сладким голосом произнес он.

Держа в пухлой белой руке серую велюровую шляпу, он остановился посреди комнаты, оглядел стоявших почтительно людей и, еще сильнее смежив узкие щелки глаз, продолжал:

— Здравствуйте, дорогие братья и сестры. Пусть благословит вас господь за усердие ваше, за то, что даже в период ремонта нашего молитвенного дома не хотите вы пропустить дня моления...

Тут он заметил Павлика, тихо пробирающегося из-за ширмы к выходной двери, решительно направился к нему и обнял его.

— Сын возлюбленной сестры нашей!.. — голос его дрогнул и он вдруг зарыдал, прижимая к лицу клетчатый носовой платок, — сын овдовевшей дорогой сестры нашей! Знай, дитя, что ты не одинок: с тобой всегда всемогущий и всемилостивый господь и мы с тобой, дети господа Иисуса Христа, евангельские христиане-баптисты. Мы не оставим тебя и твою мать-вдовицу.

Толстый человек стоял, все еще крепко прижимая к себе Павлика, и всхлипывал в платок. В ответ ему раздавались глубокие вздохи Пелагеи Семеновны и всех собравшихся.

3

Когда закончился ремонт молитвенного дома, снова пришел плотник, и квартира приняла прежний вид. Но Павлику она все равно теперь казалась чужой. В часы бессонницы он лежал в постели и, глядя в темноту, думал обо всем, что произошло после смерти отца. А уснув, Павлик во сне видел, как прибивает он к стенам белые полосы материи с чужими непонятными ело-вами,