Тайное острие рапиры 2 - Александр Васильевич Чернобровкин

Сел на хвост — позови товарища, и он при случае позовет тебя.

Это был угрюмый мужчина тридцати трех лет, среднего роста, с зачесанными назад темно-русыми волосами до плеч, длинным носом, под которым усы, направленные вниз, а не закрученные вверх, как сейчас модно по обе стороны пролива Ла-Манш, короткая острая бородка. На левой руке отсутствовала фаланга у мизинца. Одет в темно-красный колет длиной до коленей, без рукавов, с желтыми растительными вертикальными узорами по обе стороны от завязок, надетый поверх грязноватой рубахи, к которому был прикреплен потрепанный, разлохматившийся на краях и с застиранными пятнами от подливы спереди, ненакрахмаленный, из-за чего не держал форму, гофрированный воротник, который англичане называют раф. На широком кожаном ремне с бронзовой застежкой висела рапира в простеньких, нелакированных, деревянных ножнах. Выцветшие из-за стирок, когда-то черные штаны под коленями подвязаны красными лентами, хотя чулок нет. Один из черных сапог высотой до середины голени, а они все еще на обе ноги, просил каши.

— Джон, расскажи моему приятелю-германцу, как ты ввинчивал герцогу! — насмешливо попросил мой собеседник.

У приглашенного за наш стол явно не было желания рассказывать это. Его имя показалось мне знакомым, поэтому я сделал жест хозяину паба, стоявшему за стойкой возле огромной бочки с элем, положенной на бок, чтобы налил всем, сидящим со мной. Разносил заказанное и брал сразу деньги его сын лет пятнадцати, довольно хилый, болезненный, но считал в уме быстро и без ошибок.

Джон Фелтон правильно понял и оценил мой жест и поведал кое-что. Оказалось, что Джордж Вильерс был озорником, довольно продвинутым по нынешним меркам, продвигавшим в массы оральный секс.

— Он обещал мне чин капитана, но, когда меня ранили во время сражения у моста, тут же позабыл и завел нового дружка. Я, когда выздоровел и оказался по уши в долгах, написал ему, напомнил обещание, сообщил, что без этого чина не выживу, этот мерзавец ответил через такого же негодяя из его свиты: «Если не можешь жить, прикажу повесить», — поведал Джон Фелтон и пообещал с настырностью ограниченного человека: — Придет день, я рассчитаюсь с долгами и убью его.

Это был именно тот, кто мне нужен. И имя, вроде бы, похоже на то, что читал в «Трех мушкетерах». Я тут же стал кондовым пуританином, готовым положить голову в борьбе с содомитами, поддержал своего нового приятеля, пообещав ему материальную помощь. Чтобы слова не расходились с делами, заказал нам всем по порции копченой пикши. Мои сотрапезники набросились на еду с жадностью, и я взял им еще по порции рыбы и кружке эля.

Когда Уильям Смит пошел во двор отлить, я патетично предложил Джону Фелтону:

— Приходи завтра один ко мне на обед в трактир «Соленая треска». Сочту за честь помочь единоверцу, который, как и я, борется с врагами рода человеческого, но никто не должен об этом знать. Я на чужбине, а, сам знаешь, иностранцев всегда обвиняют в первую очередь.

— Я тебя понимаю. Сам воевал на чужбине, во Фландрии и на Рейне. Тоже считаю, что ни к чему посвящать в свои дела ненадежных людей, — произнес он.

Мы встретились на следующий день в шесть часов пополудни. В Англии обед — это то, что в большинстве стран мира называется ужином. День был постный. Ели мы рыбу, вареную, жареную, печеную: морского черта и окуня, ставриду и треску. Гарниром к ним были вареный горох и жареные грибы. Свежие овощи, несмотря на то, что была вторая половина августа, популярностью у англичан не пользуются, считаются едой бедняков. Вилок тоже не было. На гнилом острове к ним относятся даже с большим предубеждением, чем во Франции. Запивали элем и местным сидром. Я не большой любитель нормандского сидра, а британский пил только потому, что эль сидел уже в печенках. На десерт был яблочный пудинг с корицей, довольно сладкий и вкусный. Хозяйка трактира постаралась. Я сказал, что пригласил на обед человека не очень знатного, но способного помочь мне устроиться на выгодную службу.

— Сколько ты должен? — спросил я сотрапезника, который уминал пудинг с жадностью ребенка, выросшего в нищете.

— Девяносто два фунта, — не задумываясь, ответил он набитым ртом. — Еще не помешало бы сестре оставить с полсотни. Она заботилась обо мне, когда дела были совсем плохи.

Фунт — это счетная единица, равен четырем кронам.

— Я одолжу тебе двести фунтов, но расписку напишешь на двести пятьдесят. Если герцог Бекингем умрет до зимы, ты ничего не будешь должен, а если нет, вернешь по первому требованию с этими процентами, — предложил я.

— Могу написать и на пятьсот фунтов, — сыто отрыгнув, сказал Джон Фелтон и добавил пафосно: — Этой ночью мне приснился ангел и упрекнул, что я до сих пор не сдержал обещание, не разделался с этим мерзавцем! Отвезу деньги в Лондон кредиторам и сестре, вернусь и исполню свой святой долг!

— На пятьсот — это было бы здорово. Тогда бы я не сомневался, что ты точно очистишь нас от содомита, — сказал я.

Хозяин таверны принес нам лист бумаги, гусиное перо и чернила. Я сказал ему, что составим контракт о приеме меня на службу. Пока Джон Фелтон довольно красивым почерком и с большим количеством ошибок писал долговую расписку, я сходил в свой номер и отсчитал ему восемьсот крон. Мы расстались, довольные друг другом.

9

Я решил не ждать его возвращения и исполнения договора. Нас видели вместе, так что могли счесть сообщниками. Не хотелось оказаться в пыточной. В Лондон вместе с ним тоже не поехал. Англия уже порядком надоела. Я прогулялся в порт. Там стояли под грузовыми работами несколько небольших одно-двухмачтовых судов. На одно грузили овечью шерсть в больших тюках. За работами следил капитан средних лет с лицом человека битого-перебитого жизнью, который показался мне знакомым, но никак не мог вспомнить, где и когда видел раньше. Решил, что в Лондоне. Он тоже всматривался в меня внимательно и, наверное, мучился теми же вопросами.

— На Брюгге грузишься? — поинтересовался я.

— Да, — подтвердил он, причем мой голос явно помог ему вспомнить, где мы встречались, потому что улыбнулся приветливо.

— Возьмешь пассажира? — спросил я.

— Да, — опять произнес он.

— За сколько? — задал я интригующий вопрос.

— Тебя