Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

Мстислава холодностью и оставит Петербург, поселится в деревне с добрым отцом своим и будет жить для него и воспоминаний. Но сердце человеческое непостижимо: любовь, ненависть, надежды, мечты, намерения – все изменяется в нем, как тени в волшебном фонаре. Человек, верный одной страсти, одному чувству, одному плану в продолжение целой жизни, есть явление редкое, невозможное почти: история представляет нам иногда жизнь некоторых как нечто целое, но это потому, что история, не занимаясь подробностями, берет в жизни своего героя только главные черты, смотрит на него с одной точки, наиболее разительной, собирает все, что составляет или поясняет характер его со стороны, с которой он обращен к этой точке, пропуская все, что не имеет прямого отношения к роли, которую играет он в летописях, но если б мы могли вникнуть во все подробности жизни его, исследовать сердце его во всех изгибах, видеть его в частной жизни ежедневно, как видим друзей наших, герой показался бы нам мелочным, часто слабым, изменчивым – словом, человеком обыкновенным, мало отличным от других. Великое в нем потерялось бы в ежедневной жизни именно потому, что оно проявляется редко, не всегда, с большими промежутками, исполненными мелочей, но история пропускает их, и великое, более сближенное, поражает нас как одно целое. Роман, сказка представляют жизнь человека также как одно целое, но потому, что роман и сказка избирают в жизни его одно происшествие, останавливаются при развязке и не следуют далее, где другое чувство, другая жизнь нарушают уже это единство. Сердце столько разносторонне, что нам должно или видеть одну сторону, или все, чтоб найти целое, потому что, видя две или три стороны, мы найдем часто одно только противоречие или слабость. Катя желала снова приобрести любовь Мстислава единственно для того, чтоб отмстить, как думала она – с этою целью она явилась в маскараде, с этою целью позволила себе быть с ним несколько кокеткою, с этою целью принимала его на вечера, которые иногда давала, вечера нецеремонные, запросто, между друзей, с этою целью была с ним иногда мила, простодушна, как прежняя Катя, иногда жива, умна, пленительна, как светская женщина; и вдруг мы видим ее в Екатерингофе, на взморье, в сентиментальном разговоре с Мстиславом, и в разговоре, где, кажется, было что-то более, чем кокетство. Что же думать? Скажут, она ветрена, не знает сама, чего хочет; еще – как знать? – вы, может быть, подумаете, что я рассказываю не так, как было дело: это ненатурально, скажете вы, что-то странно, тут есть что-нибудь другое, а между тем это случилось совершенно просто: мысль отмстить.

Мстислав, как уже я сказал вам, ни на минуту не оставлял ее, но когда она увидела себя близкою к цели, когда взоры Мстислава, голос его, слова напомнили ей живо прошедшее, она забыла свое мщение: гордость заговорила в ней. «Как? – думала она. – Теперь он любит меня, опять ищет в женщине, которую сам отверг, но что же нашел он во мне лучшего против прежнего? Не та ли же я, что была? Я приобрела, может быть, несколько новых идей, несколько более навыку в свете, несколько талантов, но разве за это любят? Для чего мне нужно было явиться в блеске, чтоб привлечь его внимание? Для чего ждал он, чтоб несколько голосов повторили ему мое имя? Разве без их свидетельства он не знал, что я стоила любви? Ах, он человек, как и другие, не более!» Так думала она, и высокий пьедестал, на который вознесла его любовь ее, рушился сам собою. Она увидела в нем мужчину, подобного другим, со всеми мелочными слабостями общества, и ей стало жаль мечты своей, своего творения. Но в унижении его она находила причину простить; она посмотрела вокруг себя и в целой массе, составляющей общество, не нашла ни одной головы, которая возвысилась бы над другими значительно: все были в уровень, все более или менее разделяли мнения, правила, предрассудки, принятые обществом. За что же сетовать на Мстислава? Что он видел, судил, как и все? Что он был не выше других? Он был еще лучше многих, потому что общие недостатки искупал многими достоинствами. Правда, он разбил кумир ее; она не видела в нем уже божества, но он ли виноват, что воображение ее придало ему совершенства, которых он не имел? Мало-помалу она привыкла к этой мысли, привыкла любить Мстислава в человеческом его образе, и хоть иногда, слушая лепет любви его, сердце ее сжималось при воспоминании свидания в Москве, это становилось, однако ж, все реже и реже. Может быть, и слова дядюшки имели действие над нею. Наконец она решилась подать ему руку не как высшему существу, которое возносило ее до себя, но как спутнику, который будет иметь нужду, как и все, в снисхождении и поможет ей пройти приятно путь жизни. Впрочем, я не ручаюсь, не было ли все это сделкою самолюбия, потому что, вы знаете, гордость наша очень часто заставляет нас толковать и чувствования наши совсем в превратном виде даже при глазах собственной совести нашей; мы торгуемся с самолюбием и вертим головку ему то вправо, то влево, смотря по тому, как это нужно, чтоб скрыть настоящую цель нашу. Может быть – но что до этого! – она любила опять Мстислава, и счастие улыбалось ей. Будущее казалось ей светлою, прекрасною страной, и об ней она любила мечтать, ходя по берегу. Но с некоторого времени она приметила, что какая-то дама, казалось, ожидала ее всегда на одном месте; дама была одетая в темном плаще и закрытая черным вуалем; взоры ее встречали Катю и следовали за нею до тех пор, пока она скрывалась из глаз. Вид этой женщины производил странное впечатление на душу Ильменевой: она казалась ей каким-то страшным предвестником несчастия, взоры ее обливали ее холодом, и она напрасно старалась освободиться от их враждебного влияния. Катя смеялась над собою, но сердце ее невольно замирало всякий раз, как она выходила утром. Мысль, что черная дама ждет ее, приводила в смущение душу ее, и, нарочно для того, чтоб победить этот ребяческий страх, она ходила каждый день в ту сторону, где была уверена найти незнакомку. Она сердилась на себя, досадовала, боялась точно так же, как человек, который, не умея сам себе отдать отчет в странном предрассудке, всегда невольно содрогается, увидя новый месяц с левой стороны или сон, который по замечанию его предвещает недоброе.

Недели через две после приключения в Екатерингофе, накинув, по обыкновению, плащ, Катя вышла