Борьба за любовь при дворе Валуа - Юрий Николаевич Лубченков

Сюлли заподозрил обман и, желая узнать причину, стал смотреть в окно, располагавшееся как раз напротив небольшой лестницы, ведущей из королевского кабинета. Его прилежность была вознаграждена – он увидел, как по лестнице спустилась незнакомая ему дама в зеленом. Спустя минуты к Сюлли вышел Генрих.

– Все ли в порядке, Сюлли? – встревоженно спросил он.

– Всегда покорнейший слуга Вашего величества, но мне кажется, что вы, государь, не совсем здоровы?

– Да, все утро меня била лихорадка, но теперь она уже прошла.

– Это правда, государь, и я видел, как она проходила. Она вся в зеленом, – серьезно ответил герцог.

– Черт возьми! Да тебя не обманешь – ты видишь очень далеко!

И король с приближенным рассмеялись.

Эта прекрасная незнакомка в зеленом не единственная, кому щедрый Генрих на время отдал свое сердце. Он был урожденный гасконец, а, стало быть, должен был, поддерживая сие отличие, идти от победы к победе.

Госпоже де Монтегю король посвятил стихи:

Не знаю, с чего начать

Хвалить великую вашу красоту;

Нет и не было ничего такого,

Чего бы она не могла помрачить.

Я не вижу ничего любезнее,

Ничего восхитительнее для сердец;

Как сии прекрасные глаза,

Которые столь вожделенны для меня,

Что умираю, любя их.

Из всего сотворенного

Нет ничего подобного вам;

Вам столь совершенным

В рассуждении всего смертного.

Но он умел выражаться и по-другому. Еще одной своей пассии, опасаясь, что она может не прийти на свидание, он решительно писал: «…берегись не быть там. В противном случае я тебе покажу, что я король, а больше гасконец».

Однако жизнь все меньше времени отводит Генриху на подобные буколические радости. В 1604 г. неугомонная маркиза, вкупе со своим беспокойным семейством и Испанией, всегда готовой услужить лицам, дестабилизирующим обстановку в доме сильного соседа, составила новый, более решительный заговор. Планировалось убийство Генриха и возведение на французский престол сына его и маркизы – Генриха-Гастона, которого испанцы тайно признали наследником трона Франции.

Для этого граф Овернский вновь начал секретную переписку с Испанией, с которой начала поддерживать теплые отношения и секретная служба маркизы. Но почти в то же время, как эти планы выпестовывались, контрразведка короля перехватила агентов, посланных графом в Испанию. Таким образом все нити заговора были раскрыты.

Генрих передал на рассмотрение парламента это дело, и тот приговорил отца маркизы и ее брата к смертной казни, а ее саму к заточению в Бомон-Летурском аббатстве. Однако король не захотел таким способом заканчивать взаимоотношения со своей многолетней возлюбленной. И хотя после этого в их отношениях произошло заметное охлаждение, тем не менее маркиза была полностью помилована (даже в ходе следствия она была не в тюрьме, а под домашним арестом), ее отец некоторое время просидел в Бастилии и был выпущен, брат же провел в тюрьме десять лет, был выпущен уже в годы регентства Марии Медичи и назначен в 1617 г. главнокомандующим королевской армией.

После этого маркиза окончательно закусила удила, усиленно создавая собственную группировку, в которой в качестве знамени выдвигала своего сына от короля и вербуя туда всех вельмож, недовольных окончанием аристократических вольниц и все более усиливающейся рукой короля.

Что король почти переболел своей любовью к маркизе, видно из его ответа одному дворянину, который сказал Генриху, что герцог Гиз, сын убитого Генрихом III, добился благосклонности де Верней. Король добродушно ответил:

– Надо же оставить им хоть хлеба краюху, да добрую шлюху: и без того у них много чего отняли!

Столь философический подход к старинной пассии, без сомнения, обрадовал королеву, тем более что фаворитка обзывала Медичи в разговорах с королем «Ваша толстая баржа». Но Мария не могла радоваться малому, ибо, женщина с удивительно тяжелым характером, она постоянно умела найти повод для недовольства.

Портрет Марии Медичи. Художник П.П. Рубенс

В это время она была матерью – кроме дофина – еще и нескольких дочерей, которые воспитывались Генрихом вместе с дочерьми маркизы от короля. Девочки доставляли ей мало хлопот, но юный Людовик, ребенок довольно строптивый и жестокий, был дважды выпорот отцом – раз за то, что, рассердившись на одного дворянина, он добился, дабы в него выстрелили из незаряженного пистолета – т. е. якобы убили, и второй раз – за то, что он размозжил голову воробью. Мария закатила мужу истерику: «С вашими ублюдками вы бы так не поступили!» – кричала она, выкатив глаза и побагровев. – «Что до моих ублюдков, – отвечал король, методично взмахивая розгой, – мой сын всегда сможет их высечь, ежели они начнут валять дурака. А вот его-то уже никто не выпорет». И, прекратив экзекуцию, добавил серьезно, глядя королеве в самые зрачки: «Сударыня, молите бога, чтобы я еще пожил. Если меня не станет, он будет дурно обращаться с вами». Подобное предостережение было не простыми словами. Король чувствовал, что вокруг него постоянно крутятся какие-то подземные вихри, – позднее историки насчитают 18 неудачных покушений на его жизнь и 19-е – удачное. Но это будет через несколько лет, пока же его противники пребывали в полосе неудач.

Генрих же, понимая, что в этих случаях прежде всего надлежит отвечать на вопрос «Кому выгодно?», ясно видел, что и недавней любовнице, и вельможам, и собственной жене, которая вполне может стать регентшей при малолетнем принце, – всем его смерть выгодна. Всем, кроме государства. Он тоже понемногу, как и супруга, становился мнительным – окружающие жену всевозможные астрологи и провидцы, возраст и, прямо скажем, персты судьбы – все вместе ввергало его в легкий мистицизм. Да и как быть спокойным, когда паром, на котором он переправлялся через Сену, начал почему-то вдруг тонуть (дело было в 1606 г.). Карета, в которой были Генрих, Мария и его сын от герцогини Бофор, также шла ко дну. Придворные с берега прыгали в воду спасать короля. Его вынесли на берег, но он кинулся в реку – за женой и сыном.

Спасли всех, королеву вытащил один дворянин, схватил ее за волосы, за что был награжден подарком и пенсией. Маркиза де Верней была поставлена в известность о сем происшествии самим королем, который спросил ее: «Что бы вы делали, сударыня, окажись вы в этот день на переправе?» В вопросе скрывался подвох, но Верней не отказалась от «баржи»: «Я бы стала кричать, Ваше величество», – ответила она скромно, приседая перед королем. – «Что же кричать?» – добродушно поинтересовался Генрих, купившись ее почтительностью. – «Я бы стала кричать: королева идет ко дну!» – задорно ответила