’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл

Сангль поверил, что, располагая подтверждением своего влияния на поведение малых объектов, он в праве ожидать возможного повиновения от мира в целом. Неверно, что трепыхания мушиных крыльев «воздвигают гору на другой стороне света», ибо нет ничего по ту сторону бесконечности, или, возможно, ещё и оттого, что движения передаются кольцеобразно, в картезианском смысле (со всей очевидностью доказано, что звёзды описывают эллипсы или, по меньшей мере, движутся по эллиптическим спиралям, и что человек в пустыне, полагающий, что он идёт строго по прямой, постепенно отклоняется влево, и что комет не так много); совершенно понятно, что едва заметное движение порождает в окружающем мире значительные перемещения, и что возвратный коллапс вселенной не способен поколебать и тростинку – так, чтобы та осознала этот факт, поскольку та же тростинка, влекомая обратно окружающими её при отступлении, но не бегстве, останется в ряду подобных ей, подтверждая, что, как ни посмотри, её взаимосвязь с ними остаётся неизменной.

И в результате этих взаимоотношений с Предметами, которые он привычно контролировал своими мыслительными процессами (все мы это можем, и вовсе не факт, что существует различие, даже во времени, между мыслью, волей и деянием, ср. Св. Троицу), он больше уже не видел никакой разницы ни между своими мыслями и действиями, ни между сном и бодрствованием; и совершенствуя определение Лейбница о том, что восприятие есть галлюцинация, являющаяся истиной, он не видел причин, почему он не в праве утверждать: галлюцинация есть восприятие, являющееся ложью, или, точнее – чем‑то нечётким, или ещё лучше – предвиденным (иногда вспоминаемым, что, по сути, одно и то же). И он полагал, что в конечном счёте есть только галлюцинации, или восприятия, и что нет ни дней, ни ночей (вопреки заглавию этой книги, впрочем, поэтому именно таким оно и выбрано), и что жизнь – непрерывна; хотя никто об этом никогда не узнает, и не узнает даже, что жизнь существует без этих маятниковых движений; а жизнь, в первую очередь, определяется по биению сердца. Очень важно, чтобы сердце стучало; но то, что диастола – отдых для систолы, и что эти маленькие смерти поддерживают жизнь, – это всего лишь банальная констатация, а не объяснение, и Сангль плевал на это и на какого‑то доктринёра, кто это сформулировал, кем бы он ни был (Jarry 2006 [1897], 73–74).

«Как построить машину времени»

В первом из двух «Альманахов Папаши Убю», изданном в 1899 году, Убю предпринимает путешествие по улицам Парижа в несуществующий день (30 февраля) на «Времемобиле». «Мы стартовали с высот Монмартра, и наше брюхо, как сверкающий метеор, медленно и величественно катилось вперёд». Времемобиль позволяет Убю «переступать границы времени и пространства» (Dubbelboer 2009, 93).

Мы, Папаша Убю, открываем вам наше знание всего, что было в прошлом, более правдиво, чем любая другая газета, потому что: или мы вам скажем то, что вы читали в любом другом месте, и это будет общим свидетельством, которое заверит вас в нашей правдивости; или же вы не найдёте никакого подтверждения нашим новостям – так наше слово возвысится до абсолютной истины, и никакие обсуждения здесь неуместны. При помощи нашего Времемобиля, изобретённого благодаря нашим познаниям в физике, чтобы путешествовать во времени […], мы откроем вам все тайны будущего133.

Роман Герберта Уэллса «Машина времени» был издан на французском в 1898 году и, несомненно, вдохновил Жарри, хотя, по своему обыкновению, он стремился заменить все социальные теоретизирования Уэллса патафизической инженерией. Кроме того, Жарри дружил с Гастоном де Павловски, будущим автором «Путешествия в страну четвёртого измерения» (вышло в 1912 г.); это произведение, в свою очередь, было вдохновлено эссе «Что такое четвёртое измерение?» Чарльза Говарда Хинтона, появившимся на французском в 1882 году. В романе Уэллса ведётся серьёзная дискуссия о природе четвёртого измерения:

– А из этого следует, – продолжал Путешественник по Времени, – что каждое реальное тело должно обладать четырьмя измерениями: оно должно иметь длину, ширину, высоту и продолжительность существования. Но вследствие прирождённой ограниченности нашего ума мы не замечаем этого факта. И всё же существуют четыре измерения, из которых три мы называем пространственными, а четвёртое – временным. Правда, существует тенденция противопоставить три первых измерения последнему, но только потому, что наше сознание от начала нашей жизни и до её конца движется рывками лишь в одном-единственном направлении этого последнего измерения134.

Ещё большее значение имела публикация в 1893 году французских переводов лекций лорда Кельвина, которые много дали Жарри. Его текст можно считать своего рода ироничным комментарием к теориям Кельвина, в частности об упругости как форме движения. Жарри намеревался подтвердить эту теорию, используя пружинные весы, гиростаты и крюк, на который был подвешен груз. Всё устройство колебалось, как будто само было весами, но как отметил Пол Эдвардс:

Жарри, возможно, неслучайно вспоминает пружинные весы из лицейского кабинета физики, примечательные не только своими большими крюками, но и, помимо прочего, своими неточными, а то и ошибочными показаниями, поскольку они склонны сохранять «память» о предшествующих грузах, взвешивавшихся на них. Возможно, Жарри внутренне радовался, включая такие капризные инструменты в свою атомную модель, зная, что ни одни пружинные весы не ведут себя одинаково. Такие весы соответствуют клинамену в модели Жарри […] (Edwards 2001, 319).

Жарри «позаимствовал» идеи Кельвина о гиростатах и даже несколько абзацев его текста, но при этом он реконтекстуализировал и патафизировал их в изумительный фрагмент, искренне озадачивающий читателя тем, что в нём сложно увидеть поворотный момент, когда эта модель целиком переходит в воображаемое решение. Возможно, как полагает Эдвардс, это происходит где‑то при упоминании Машины, «свободно раскачивающейся по азимуту на конце горизонтальной гиростатической оси» (Edwards 2001, 320). А может, как однажды сказал Роберт Калверт, это момент, в который мы понимаем, что Жарри одновременно описывает и свой велосипед. В любом случае это сочинение было издано в 1899 году под псевдонимом «Доктор Фаустролль», что служит важным индикатором его патафизической значимости. Это также указывает на изменение понимания ’патафизики у Жарри, ставшее более научным и аналитическим. Как Жарри теперь «стал» Фаустроллем в своём собственном сознании (хотя и продолжая играть роль Убю для своих друзей и знакомых), так и его наука приобрела отчётливо другую тональность.

В финальном разделе приведены размышления в духе «Фаустролля» и вводится понятие эфирности:

V. ВРЕМЯ, КАК ОНО ВИДИТСЯ ИЗ МАШИНЫ

Стоит отметить, что для Машины существует два Прошлых: прошлое, предшествующее нашему собственному настоящему, или реальное прошлое; и прошлое, созданное Машиной, когда она