Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Сказала она мне про это сама.

Сказала она это у себя, вечером, между двумя другими разговорами, безо всякого нажима:

— Я отказалась.

— От чего?

— От района.

Я поднял голову.

— Почему?

Зина долила чаю.

— Три причины. — Она загнула палец. — Первая: там я буду четвёртым экономистом из семи, и я знаю, кто там первые три.

— А вторая?

— Вторая — что мне тридцать два года и я разведена, и в райцентре это хуже, чем здесь.

— Почему хуже?

— Потому что здесь про меня всё знают и привыкли. А там будут выяснять.

Она поставила чайник.

— А третья?

Третью она выговорила не сразу.

Выговорила она её минуты через две, помолчав, и совсем другим голосом.

— Я четвёртый год считаю по звеньям. Восемьдесят первый, восемьдесят второй, восемьдесят третий, восемьдесят четвёртый. Четыре расчёта. Три в стол, четвёртый дошёл до собрания.

— Дошёл.

— Дошёл, — согласилась она. — И кончился единицами всем троим.

— Ну.

— А в этом году я его сделаю пятый раз.

Я молчал.

— В районе я его делать не буду. В районе я буду сводить чужие цифры и проверять хозяйства. Это тоже работа, и работа приличная. Но я четыре года считаю одно и то же, и мне надо досчитать.

— До чего досчитать?

Зина посмотрела на меня.

— Не знаю. Вот в этом и дело.

Я тогда решил, что понял.

Я решил, что понял, и понял я, разумеется, неправильно: я решил, что она про упрямство и про то, что не любит бросать начатое.

А она была про другое.

Она была про то, что человеку надо иметь на свете одну вещь, которую он делает не потому, что за неё платят, и не потому, что велели, а потому, что он её начал.

Досчитала она в восемьдесят девятом.

И к тому времени это уже никому не было нужно, и в восемьдесят девятом году считали совсем другое, и её четвёртый расчёт лежал в столе вместе с первыми тремя.

Но это уже не моя история.

Приём избирателей мать начала в апреле.

Начала она его четырнадцатого, в воскресенье, дома, на кухне, с двух до четырёх.

Объявление повесили в сельпо.

Написала его Людка от руки на тетрадном листе: «Депутат сельского Совета Лыткина М. И. ведёт приём по воскресеньям с 14 до 16 часов».

Адреса не написали.

Адреса не написали потому, что все и так знают, где живут Лыткины, и я об этом даже не подумал, пока в первое воскресенье к нам не пришло девять человек.

Девять человек за два часа.

Про этот приём я мог бы написать отдельную книгу.

Ходили к ней по воскресеньям весь восемьдесят пятый год и потом ещё три года, и ходили в среднем по шесть-семь человек, а в сезон и по двенадцать.

Приходили с чем угодно.

Первое воскресенье, девять человек, я их запомнил, потому что сидел в горнице и слышал через стенку всё.

Мокеиха — колонка. Ожидаемо, и она пришла первой, и пришла за час до начала.

Твердохлебиха — пенсия мужа, что-то со стажем за пятьдесят девятый год.

Прокудина — по школе: в третьем классе выбито стекло и не вставляют с февраля.

Мужик с третьей улицы — сосед не чистит свою половину дороги.

Ещё один — про дрова.

Зойка Гнидина — не по делу, а поговорить, и просидела она сорок минут, и что они там обсуждали, я не разобрал.

Ещё три женщины — по очереди, все с бытовым.

Мать записывала всё.

Записывала она в ту же тетрадку, крупным своим почерком, по строчке на человека, и в конце каждой строчки ставила дату.

Работать она стала так.

Из девяти вопросов она в первую же неделю решила три, и решила их не через сельсовет.

Стекло в третьем классе — через Сомова, который выписал стекло со склада и послал Славку Клюева вставить.

Дорога — через разговор с соседом, и разговор этот вела не она, а Прасковья Тимофеевна, мать Мишки, которая тому мужику приходится тёткой.

Дрова — через меня.

Я в понедельник дал трактор на два часа, и старику привезли и свалили во двор, и это заняло два часа рабочего времени и решилось за один разговор на разнарядке.

Остальные шесть пошли в сельсовет.

Из них до конца года решились два.

Итого из девяти — пять за год, из которых три сделаны в обход всякой процедуры, через своих, за неделю.

Вот это, между прочим, и есть ответ на вопрос, зачем в сельсовете нужны доярки.

Не для граф.

Доярка, двадцать лет проработавшая на ферме, знает четыреста человек лично и знает, кто кому кем приходится, — и половину вопросов она закрывает не властью, а тем, что звонит своей куме.

Мать это поняла на второй неделе.

Поняла она это, кажется, даже не сформулировав, а просто начав делать так, — и с мая я стал замечать, что ко мне на разнарядке стали приходить просьбы, которых раньше не было.

Мелкие.

Трактор на два часа, машина в райцентр, сварить что-нибудь, дать доски.

Я их выполнял, потому что все они были на два часа и потому, что отказать в них было невозможно, — и к июлю я обнаружил, что у меня в бригаде появилась статья расходов, которой нет ни в одном плане.

Статья называлась: депутат Лыткина.

Ганин в апреле завёл гусят.

Завёл он их пятнадцатого: купил у Кузнецовой двенадцать штук, суточных, в коробке из-под обуви, и понёс домой через полсела.

Про гусака он к тому времени знал.

Узнал он в декабре, случайно, в мастерской, когда речь зашла о чём-то другом и Мишка между делом упомянул, что гуся били к Санькиной свадьбе.

Ганин тогда спросил:

— К какой свадьбе?

— К августовской.

— В августе?

— В августе.

Он помолчал секунд пять.

— А почему мне не сказали?

Вот на этот вопрос в мастерской никто не нашёлся.

Не нашлись потому, что ответа не было: никому просто не пришло в голову, что человеку, которого гусь гонял четыре года и ради которого он делал крюк в четыреста метров дважды в день, надо об этом сообщить.

Он ничего больше не сказал.

Он ничего не сказал ни в декабре, ни потом, и я, честно говоря, решил, что он обиделся, и обиделся