Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Я это слышал своими ушами раз двадцать, и один раз даже сам поддакнул — в году, кажется, девяносто седьмом, в конторе, в разговоре ни о чём.

А потом я всё-таки один раз подумал.

Подумал я вот что.

Наградные листы сорок первого — сорок пятого годов писали ротные и батальонные командиры, у которых на роту приходилось по три-четыре карандаша, и писали они их в тех условиях, в каких писали.

Кто-то писал каждый бой.

Кто-то не писал вообще, потому что не умел или потому что некогда, а потом его самого убивали, и рота оставалась ненаграждённой целиком.

Кому-то представление терялось в штабе.

Кого-то представляли к «Красной Звезде», а давали медаль, потому что квота. Кого-то не представляли ни разу за три года окопов, потому что он был подносчиком, а не пулемётчиком.

У Семёныча украли чемодан на пересадке в Новосибирске.

И в восемьдесят пятом году советская власть — не самая сентиментальная организация в истории — сделала единственную вещь, которую в этом положении вообще можно было сделать.

Она сказала: всем.

Всем, кто дожил. Без наградных листов, без ротных писарей, без квоты и без справки о ранении, которой нет.

Это, конечно, не то же самое, что орден за конкретный бой.

Это другое.

Это государство, которое через сорок лет признаёт, что учёт вело плохо, и закрывает вопрос единственным доступным способом — оптом.

Я на девятом мая восемьдесят пятого года смотрел на восемнадцать пиджаков.

И знал, что через десять лет это будут называть «юбилейными».

Домой мы с матерью шли в одиннадцатом часу.

Было светло — в мае у нас темнеет поздно, — и по селу шли люди, и из двух дворов слышалась гармонь, потому что после столов гуляли ещё по домам.

Мать шла молча.

Молчала она с самого митинга, и я догадывался о чём, и не заговаривал.

У калитки она остановилась.

— Петь.

— Ну.

— Дядька Фёдор двадцати лет погиб.

— Знаю.

— Ему б сейчас шестьдесят два было.

Она посчитала это, значит, сегодня — за столом или на митинге, — и посчитала правильно, и носила это весь вечер.

— Мам.

— Ничего. Пойдём.

И пошла в дом.

Десятого вышли на сев.

Вышли все, включая тех, кто накануне гулял до трёх, и вышли в шесть, и работали в тот день двенадцать часов.

Погода стояла.

Земля дошла, влага была, и сев в восемьдесят пятом году получился один из лучших за десятилетие — четырнадцать дней от начала до конца, и это очень хороший срок.

Гнидин на сеялках отработал безупречно.

Мишка вышел десятого с головой, в которой, по его собственному выражению, «ходил трактор», и всё равно отработал смену полностью.

А семнадцатого числа привезли газеты.

Глава 30

В сев едят два раза.

Утром в четыре, дома, и в час дня в поле, и больше не едят, потому что некогда: сеялка идёт, пока идёт, и останавливать её ради ужина никто не будет.

Ужинают в одиннадцать.

Ужинают дома, стоя, тем, что осталось на плите, и половину этого ужина человек не помнит, потому что ест уже во сне.

Сев восемьдесят пятого шёл четырнадцать дней.

С десятого по двадцать шестое мая, с одним перерывом на дождь восемнадцатого, и шёл он хорошо: земля дошла, влага была, погода стояла.

Я в те две недели спал по четыре с половиной часа.

Газеты привезли семнадцатого, в пятницу.

Привозят их трактором вместе с почтой, и в сев привозят прямо в поле, на стан, потому что в конторе всё равно никого нет.

Первым прочитал Гаврилыч.

Не в поле, а в конторе — ему газеты кладут отдельно, — и он их читает всегда с первой полосы и всегда целиком, включая международный отдел.

Прочитал он и пошёл к председателю.

Аркадий Павлович прочитал тоже и, по рассказу Зины, сначала промолчал, а потом спросил, где вторая газета.

Вторая была с указом.

Постановление Центрального Комитета и Совета Министров — от седьмого мая, о мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения.

Указ Президиума Верховного Совета — от шестнадцатого.

Оба напечатаны семнадцатого, оба на первой полосе, и оба вступают в силу с первого июня.

На стан газета попала часам к четырём.

Читали на обеде, у бачков, вслух.

Читал Твердохлеб, потому что читал он громко и не сбиваясь, и слушало человек одиннадцать, и слушали они, доедая.

Читал он минут восемь.

Из восьми минут я, если по-честному, запомнил четыре пункта, и запомнили их все, потому что остальное было общими словами.

Первый: сократить производство.

Сократить производство водки и ликёро-водочных изделий, а к тысяча девятьсот восемьдесят восьмому году прекратить выпуск плодово-ягодных вин.

Второй: сократить торговлю.

Продажа только с четырнадцати до девятнадцати часов. Не продавать в специализированных магазинах, которых у нас и так нет, а в прочих — по особому решению. Не продавать лицам моложе двадцати одного года.

Третий: не пить на работе и в связи с работой.

Никаких проводов, встреч, юбилеев и обмываний в столовых, красных уголках и на предприятиях. За организацию — ответственность руководителя.

Четвёртый: самогон.

Усиление ответственности за изготовление и хранение с целью сбыта, а по указу — административная за изготовление без цели сбыта и уголовная с целью.

Твердохлеб дочитал и опустил газету.

Первая реакция была: не поверили.

Не поверили не в том смысле, что решили, будто газета врёт, а в том, что не поверили в последствия.

Первым высказался Прохоров.

— Дак в семьдесят втором тоже было.

И это была абсолютно резонная реплика.

В мае семьдесят второго вышло постановление о мерах по усилению борьбы против пьянства и алкоголизма — я его сам смутно помнил и по первой жизни, и по второй.

Тогда убрали водку крепче сорока пяти.

Тогда ввели продажу с одиннадцати. Тогда закрыли часть точек и сняли «Ивана Грозного» из проката — нет, это другое, но в селе про это тоже говорили.

Через год всё вернулось.

Не вернулось буквально, но вернулось по ощущению: сначала строго, потом как всегда, потому что план по товарообороту никто не отменял, а водка — двенадцать процентов бюджета.

Вот эту логику мужики и применили.

— Постановление и постановление.

— Пошумят и бросят.

— Плана-то не отменят.

Клюев подвёл итог:

— Меньше привозить будут. И всё.

И все с этим согласились, и стали доедать, и через двадцать минут разъехались по сеялкам.

А Мишка Загорулько понял сразу.

Он на обеде