Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Он вообще в тот день был молчаливый — с похмелья после девятого он отработал, а вот к семнадцатому его почему-то развезло, — и я на него внимания не обратил.

Заговорил он вечером, на стану.

Сидели человек шесть у костра, было темно, и Мишка вдруг обронил в пространство:

— Сахар брать надо.

— Чего?

— Сахар, — повторил он. — Сейчас брать, пока есть.

Никто не понял.

— Зачем тебе сахар?

Мишка посмотрел на них с сожалением.

— Мужики. Вы читали, чего читали?

— Ну.

— Там про самогон отдельным пунктом. Отдельным. Понимаете?

— И что?

— А то, — объяснил Мишка, — что отдельным пунктом пишут про то, чего будет много.

Помолчали.

— Дак у нас в селе никто не гонит, — вставил Санька.

— Сейчас не гонит, — согласился Мишка.

Про самогон надо объяснить.

В Заречном в восемьдесят пятом году не гнал никто.

Точнее, гнали двое: Мокеиха, которая ставила брагу и гнала себе на настойки и на растирание, и один мужик с выселка, про которого все знали и который делал это лет тридцать.

И всё.

Гнали в двадцатые, гнали в войну, гнали в сорок седьмом, гнали в пятидесятые — а с шестидесятых перестали, потому что водка стала доступна и стоила подъёмно.

Смысла возиться не было.

Самогон — работа: сахар или зерно, брага две недели, аппарат, дрова, вонь на весь двор, риск, и на выходе продукт, который хуже магазинного.

При водке за четыре семьдесят это никому не нужно.

Мишка это посчитал за один вечер семнадцатого мая, сидя у костра, — и посчитал он это раньше, чем Совет Министров, райком и вся моя вторая жизнь.

Сахар он начал брать девятнадцатого.

Брал он по два-три килограмма за раз, не привлекая внимания, и к августу у него в сенях стоял мешок, и мешок этот он не тронул до восемьдесят седьмого года.

Поверило село двадцать второго.

Двадцать второго в сельпо пришла телефонограмма из райпо: с первого июня продажа водки и ликёро-водочных с четырнадцати до девятнадцати часов, лицам старше двадцати одного года, с записью в журнал по требованию.

Людка вывесила её на дверь.

Вывесила она её на дверь, на тетрадном листе, своим почерком, и вот тогда всё село прочитало это по второму разу и поняло, что серьёзно.

Дальше было двенадцать дней.

С двадцать второго мая по первое июня — точнее, десять, но в селе потом всегда говорили «двенадцать дней», и я тут употребляю так, как говорили.

Двенадцать дней село считало.

Считали вслух, у прилавка и в мастерской, и считали не запас, а год.

Логика была такая.

Водка нужна не для питья. То есть и для питья, но это дело личное и не планируется. Планируется другое — то, без чего в селе нельзя.

Свадьба, проводы в армию, похороны, поминки на девять дней и на сорок, помочь при постройке, забой, крестины, Октябрьские, Новый год.

И — расчёт с мужиками.

Вот это последнее было главным.

В селе половина работ делается за бутылку: привезти дрова, помочь поставить стропила, отремонтировать, пробить колодец, зарезать свинью. Деньги за такое не берут — деньги за такое брать неприлично, — а бутылку берут.

Бутылка — это единица расчёта.

Она универсальна, у неё известный курс, её не стыдно ни дать, ни взять, и она не превращает соседскую помощь в найм.

И вот эту единицу расчёта у села отбирали.

Считали по-разному, но в среднем выходило так.

Двор среднего размера, где в течение года бывают: одни поминки, один забой, две-три помочи, Октябрьские, Новый год и один семейный праздник, — расходует за год бутылок сорок-пятьдесят.

Из них выпивается лично бутылок десять.

Остальные тридцать пять-сорок уходят на расчёты и на события.

Сорок бутылок при цене четыре семьдесят — сто восемьдесят восемь рублей.

Это, между прочим, полтора месячных заработка доярки, и в селе это никто никогда не считал, потому что оно тратилось по одной.

А в мае восемьдесят пятого посчитали.

Посчитали и ужаснулись — не расходу, а тому, что взять сразу сорок бутылок невозможно, потому что это сто восемьдесят восемь рублей единовременно.

Двадцать третьего в сельпо была очередь.

Не очередь, а то, что в селе очередью не называется, потому что все свои: человек тридцать, растянувшихся от прилавка до крыльца, стоящих полтора часа и разговаривающих.

Продавали по две бутылки в руки.

Ограничение это ввела Людка сама, без всякого указания, потому что на складе было сто двадцать бутылок, а в очереди стояло тридцать человек.

Никто не возмутился.

Никто не возмутился, потому что ограничение было понятное, и потому, что Людку в селе уважали, и потому, что все прекрасно понимали: если не ограничить, первые десять заберут всё.

Брали по две и приходили ещё раз.

Приходили в тот же день, через час, с другим человеком — с женой, с матерью, с сыном, если сыну есть восемнадцать, — и это никого не обманывало, и Людка на это закрывала глаза.

Двадцать четвёртого привезли ещё двести.

Двадцать шестого — сто пятьдесят.

К первому июня в Заречном было куплено, по моим прикидкам, около шестисот бутылок, то есть примерно по две с половиной на двор.

Это было очень много и совершенно недостаточно.

Гуров в эти двенадцать дней в сельпо не заходил.

Он в сельпо не заходил вообще, потому что за хлебом ходил Пашка, а больше ему там ничего не было нужно.

Про указ я с ним говорил один раз.

Говорил я с ним в кузнице, куда зашёл по делу, и разговор занял полминуты.

— Степан Егорыч. Читал?

— Читал.

— Ну и как?

Гуров положил молоток.

— Мне-то что.

И взял молоток обратно.

Вот и весь разговор.

Три года без пяти недель к тому дню, и человеку было решительно всё равно, продают водку с двух до семи или с девяти до одиннадцати, — и это было единственное безразличие такого рода на всё село.

Я вышел из кузницы и подумал одну вещь.

Подумал я вот что: я два года вытаскивал одного человека. Я его в восемьдесят втором нашёл, поставил в штат, ручался за него перед правлением, ходил мимо кузницы каждый вечер в сентябре и смотрел, гаснет ли горн.

Два года на одного.

А тут страна взяла и решила это для всех сразу, одним постановлением, и решила она это из тех же самых соображений, из которых я тащил Гурова.