Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Пьянство в этой стране к восемьдесят пятому году убивало и калечило больше, чем что бы то ни было, и цифры были настоящие, и люди, писавшие постановление, знали эти цифры лучше меня.

Я их тоже знал.

Я знал их и с той стороны, и с этой, и я знал ещё, что будет через год, через два и через пять.

И вот тут я в первый раз почувствовал что-то знакомое.

Не понял, а именно почувствовал — как чувствуешь запах, который уже где-то слышал и не можешь вспомнить где.

Понял я через четыре месяца.

Сев кончился двадцать шестого мая, в воскресенье.

Закрыли последний загон в четыре часа дня, и это был лучший сев за десять лет: четырнадцать дней, все площади, ни одного простоя больше суток.

Даже те сто девяносто гектаров под весновспашкой засеяли.

Засеяли их последними, двадцать пятого и двадцать шестого, и Лапин на них поставил ячмень вместо пшеницы, и правильно сделал.

Гнидин отработал безупречно.

За четырнадцать дней — ни одной остановки по сеялкам, ни одного сбоя нормы высева, и я ему на закрытии сева пожал руку при людях.

Он этому не обрадовался.

Он этому, по-моему, скорее смутился, и я потом сообразил, что делать этого не следовало, и что надо было ничего не делать, как я и собирался.

Бригаде я в тот вечер выставил.

Выставил я из своего, четыре бутылки на двенадцать человек, и мы посидели у мастерской до одиннадцати, и это, как выяснилось, было последнее такое закрытие сева.

Не потому, что запретили.

А потому, что с восемьдесят шестого года выставлять бригаде стало нельзя: организация распития в связи с производственной деятельностью, ответственность руководителя.

Мы это делали и в восемьдесят шестом, и в восемьдесят седьмом.

Просто не у мастерской.

Журавлёвы уехали двадцать девятого мая.

Про то, как это вышло, надо рассказать по порядку, потому что вышло оно за три недели и никого не удивило.

Место в городе решали в апреле.

Правление собиралось по этому вопросу трижды — в марте, в начале апреля и двадцатого апреля, — и на третьем заседании выбрали.

Претенденток к тому времени осталось семь.

Из одиннадцати четверо отпали сами: две передумали, одна вышла замуж, Мокеиха, которая подавала из принципа, сняла свою кандидатуру, объявив, что ей и тут хорошо.

Из семи всерьёз рассматривали трёх.

Людка Тихонова — заведующая сельпо, двадцать три года, восемнадцать месяцев без недостачи, товаровед с корочками. По делу — лучшая, и это понимали все.

Зойка Гнидина — доярка, трое детей, двое школьного возраста.

И Тонька Журавлёва.

Тоньку предложил Ситников.

Предложил он её на третьем заседании, коротко, и мотивировка была такая: муж не работает с июня прошлого года, семья на её зарплате, ребёнку два года.

Витька к маю ходил с палкой.

Нога срослась с укорочением на полтора сантиметра, гипс сняли в сентябре, вытяжение кончилось раньше, — и на весовой он просидел всю уборку и всю зиму, и весовщик из него вышел отличный.

Но весовщик — сезонная должность.

Молоковоз ему не отдали. Не отдали не из вредности, а потому, что молоковоз — это восемь часов за рулём и погрузка-разгрузка фляг, а фляга сорок литров, и с такой ногой это не работа.

К маю ему было двадцать пять лет.

Двадцать пять лет, жена, ребёнок, палка и ни одной подходящей работы в колхозе, кроме сторожа.

Проголосовали единогласно.

Голосовал и я.

Людке место не дали.

Не дали по единственной причине, и причину эту на правлении назвал Гаврилыч вслух, и назвал он её точно:

— А сельпо кому?

Заведующего сельпо в селе на замену нет.

Нет его потому, что это должность с материальной ответственностью, с отчётностью перед райпо, и человек на ней должен уметь считать и не воровать, и таких в селе, кроме Людки, оказалось ноль.

Это, между прочим, было ей комплиментом.

И это было ровно то, что называется наказанием за компетентность: её не пустили именно потому, что она хорошо работает.

Я про это узнал ещё на правлении.

Я на этом правлении сидел, слышал вопрос Гаврилыча и проголосовал за Тоньку, и не выговорил ни одного слова в пользу Людки.

Промолчал я не потому, что был против неё.

Я был за Тоньку, и я и сейчас считаю, что решение было правильное, и любой на месте правления решил бы так же.

Просто я знал, что для Людки это значит.

Я знал это лучше всех в той комнате, потому что полтора года назад слышал от неё, чего она хочет, — она мне это выложила зимой восемьдесят четвёртого, один раз, и больше не повторяла.

Она хотела уехать.

Она мне это выложила, и я тогда не отнёсся всерьёз, потому что все двадцатилетние в селе говорят, что уедут.

Про то, что решение принято, ей сообщили двадцать второго апреля.

Сообщил Гаврилыч, буднично, в конторе.

Она это выслушала, уронила «понятно» и ушла работать.

Мне она не сообщила ничего.

Ни в апреле, ни в мае, ни потом. Я приходил в сельпо за спичками и керосином, она отпускала мне спички и керосин, и мы разговаривали ровно как всегда.

Узнал я в мае, от матери.

Мать обронила это в конце мая, дома, между делом, отжимая тряпку:

— Людка-то плакала.

— Когда?

— В апреле. У Нюры на кухне.

И больше ничего не прибавила.

Тётя Нюра — Людкина мать, и, значит, мать узнала это от неё, и, значит, это было сказано мне намеренно.

Я не пошёл к Людке.

Я думал об этом дня три и не пошёл, и я до сих пор не знаю, правильно ли, и склоняюсь к тому, что правильно, потому что идти было не с чем.

Что бы я ей выговорил?

Что я голосовал за Тоньку и считаю это верным? Она бы согласилась. Она бы согласилась совершенно искренне, потому что она умная и потому что решение было верное.

И от этого было бы только хуже.

Уезжали двадцать девятого, в среду, на «газоне» Прохорова.

Грузились с утра.

Грузить было немного: два сундука, узлы, кровать, стол, швейная машинка и мешки. Мебель почти вся оставалась — они уезжали в комнату при рынке, восемнадцать метров.

Провожать вышло человек шестьдесят.

Шестьдесят человек в среду утром в конце мая, в разгар рабочего дня, — это, если понимать деревенскую арифметику, очень много.

Стояли у ворот.

Тонька обошла всех и с каждым попрощалась, и это заняло минут двадцать, и