Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Готовились с мая.

Готовились ещё по старым правилам: считали бутылки, копили, договаривались с Людкой, — а в конце мая всё это пришлось пересчитывать.

Купить на свадьбу сто бутылок стало нельзя.

Нельзя не по закону — закон этого прямо не запрещал, — а физически: в сельпо на всё село завозили в неделю ящиков десять, и выкупить сто бутылок означало оставить село без ничего на две недели.

Твердохлеб пошёл к Людке.

Разговор был у них минут на сорок, и о чём они там договорились, я не знаю, но в итоге на свадьбу было выделено сорок восемь бутылок — по особому решению, с завоза, растянутое на три недели.

Сорок восемь на сто двадцать человек.

По старым меркам это была катастрофа.

Гуляли всё равно.

Гуляли шестого и седьмого, во дворе, и на столах стояло сорок восемь бутылок водки, банок пятнадцать самогона первого в селе урожая и вино.

Вина было много.

Вино — плодово-ягодное, которое ещё продавалось свободно и которое, по постановлению, должны были снять с производства только к восемьдесят восьмому году, — и его завезли, и его взяли.

Пили его женщины и, к концу вечера, все.

Про плодово-ягодное надо сказать, что это была вещь чудовищная: креплёное, сладкое, восемнадцать градусов, и наутро от него человек чувствовал себя гораздо хуже, чем от водки.

В селе его называли по-разному.

К осени восемьдесят пятого оно стало основным напитком на всех событиях и оставалось им до восемьдесят восьмого, когда его действительно сняли, и вот тогда все окончательно перешли на своё.

Свадьба, в общем, удалась.

Гармонь была, плясали, кричали «горько» двадцать шесть раз — Мишка опять считал, и результат он объявил с сожалением, потому что рекорд восемьдесят четвёртого года устоял.

А наутро было вот что.

Наутро выяснилось, что не хватило на расчёт.

По обычаю, после свадьбы рассчитываются с теми, кто помогал: с теми, кто ставил столы, кто резал, кто варил, кто возил, кто играл.

Расчёт — бутылка.

Помогало у Твердохлебов человек четырнадцать, и на четырнадцать бутылок к утру седьмого числа не осталось ничего.

Твердохлеб отдавал деньгами.

Он ходил и совал по пять рублей, и люди брали, и брали они с очень странными лицами, и я одно такое лицо видел лично.

Это было лицо Прохорова.

Прохоров три дня возил на своём «газоне»: доски, столы, посуду, гостей с автобуса, — и в воскресенье утром Твердохлеб протянул ему пятёрку.

Прохоров её взял.

Взял, посмотрел на неё, сунул в карман и выговорил:

— Ты, Митрич, не суетись.

И ушёл.

Ничего страшного не произошло, и они не поссорились, и через месяц про это забыли.

Но пятёрка — это не бутылка.

Бутылка — это благодарность. Пятёрка — это оплата. И между ними разница, которую в деревне понимают все и которую невозможно объяснить человеку, никогда там не жившему.

С этого лета в Заречном начали рассчитываться деньгами.

Не сразу и не все, и ещё лет пять держалась бутылка, — но трещина пошла именно в июле восемьдесят пятого, во дворе у Твердохлеба, с пятёрки в кармане у Прохорова.

В июле у меня был один разговор, который я тогда не понял.

Разговор был с Зиной, у неё, вечером, и начался он с торговой точки.

Точка работала с марта.

Работала она в Барнауле, на колхозном рынке, палатка с фанерной вывеской, и сидела там Тонька Журавлёва с конца мая, а до неё два месяца просидела женщина из второй бригады.

Дела шли средне.

Возили два раза в неделю, брали картошку, капусту, морковь, летом зелень и огурцы, зимой обещали мясо. Выручка была, и была она заметно больше, чем Тимофеев предсказывал в ноябре.

И Зина в июле показала мне цифру.

— Пётр Сергеевич. Посмотрите вот сюда.

Я посмотрел.

В графе за июнь стояла сумма, которая была на треть больше майской, и это при том, что объём возили тот же самый.

— Это откуда?

— Цена.

— Мы подняли?

— Мы не поднимали. Они берут дороже.

Я не понял.

— Кто «они»?

— Покупатели. — Она отложила ведомость. — У нас в июне картошка уходила по цене на четверть выше, чем у соседнего ряда. Тот же товар, то же поле.

— И почему?

Зина посмотрела на меня.

— Вывеска.

Про вывеску я к тому времени успел забыть.

Забыл я про неё начисто: я её придумал в ноябре, в десятом часу вечера, стоя у двери, от скуки и от усталости, и по дороге домой уже не вспомнил.

«Экологически чистая продукция колхоза „Заря“».

Написали её на фанере в декабре, в мастерской, масляной краской, и повесили в марте, когда открыли точку.

И вот в июле выяснилось, что она работает.

— Тонька говорит, спрашивают. Подходят: это чего значит?

— И что она отвечает?

— Что без химии.

— А это правда?

Зина пожала плечами.

— У нас на картошке в мае была обработка от колорадского. Так что нет.

Мы помолчали.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Вы это специально придумали?

Вот это она спросила у меня второй раз.

Первый раз она спросила почти то же самое в июле восемьдесят четвёртого, на лугу, когда я при ней ляпнул про эффективность использования кормовых угодий.

Тогда я улыбнулся и промолчал.

А в июле восемьдесят пятого я честно ответил, что нет, и что я вообще не помнил про эту фанеру до сегодняшнего дня.

Она мне не поверила.

Она мне не поверила, и я это видел, и переубеждать её не стал, потому что переубедить человека, у которого сошлись цифры, невозможно.

А со мной случилось вот что.

Я вышел от неё и пошёл домой, и по дороге мне стало нехорошо — не сильно, а как бывает, когда сообразишь что-то неприятное про себя.

Я четыре слова бросил, и они дали графы.

Графа — вещь безобидная: её заполняют, и от неё ничего не меняется, и я над этим два года смеялся, и правильно смеялся.

А пятое сдвинуло людей.

Городские женщины на рынке в Барнауле платили за ту же самую картошку с того же самого поля на четверть дороже, потому что на фанере было написано слово.

Картошка не изменилась.

Изменилась фанера.

И я в июле восемьдесят пятого года первый раз подумал, что то, чем я три года развлекался, — это не игрушка, и что я