Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Хуже на полтора центнера.

В районе мы вышли седьмыми из двадцати одного, то есть на два места хуже, и Аркадий Павлович по этому поводу в сентябре ездил объясняться, и объяснения его приняли, потому что засуха была у всех.

Работали, в общем, спокойно.

Я это лето вспоминаю как самое ровное из трёх: техника не сыпалась больше нормы, погода не подводила, люди работали.

Ни одного скандала за уборку.

Ни одной поломки дольше суток. Ни одного простоя по солярке. Ни одной драки, что для августа в селе на четыреста человек само по себе редкость.

Ничего не случилось.

Пашка отработал сезон.

Отработал он его прилично: намолотил четыреста сорок тонн, что для первого года на своей машине совершенно нормально, и вышел он седьмым из четырнадцати.

Дудник, как всегда, был первым.

Про Пашку в бригаде за уборку произнесли одну фразу, и произнёс её Клюев, у бачков между делом:

— Гуров-то молотит.

И всё.

Больше про это не говорили, и это, если понимать деревенские правила, была очень высокая оценка.

Про руку не вспоминали.

Не вспоминали её ни разу за всю уборку, и я это отслеживал специально — первую неделю, а потом перестал, потому что отслеживать было нечего.

Он проработает на технике всю жизнь.

Это я знал с апреля восемьдесят второго и знал не как предсказание, а как факт из чужой биографии, и в августе восемьдесят пятого этот факт наконец совпал с тем, что было у меня перед глазами.

Больше я про это не думал.

Двадцать девятого августа восемьдесят пятого года у нас была обыкновенная смена.

Четырнадцать машин, солнце, двадцать шесть градусов, поле за прудом, обед в час дня.

Забился шнек у Прохорова-младшего.

Я в тот момент был метрах в тридцати, я это видел, и он заглушил, вылез, взял из ящика крючок и вычистил, и всё это заняло у него минуты полторы.

И я не смог пройти мимо.

Я стоял и смотрел, пока он не закончил, и потом ещё секунд десять, и потом пошёл дальше, и никто этого не заметил.

Год.

Дарья Никитична Сорокина умерла двадцать первого августа.

Умерла она дома, утром, восьмидесяти одного года.

Лежала она с января, и в феврале, когда мы с Валентиной Ивановной привозили ей переносную урну, было уже понятно, что до зимы она не дотянет, и Валентина Ивановна мне тогда это и выложила в машине.

Дотянула она до августа.

Последние два месяца за ней ходили по очереди: соседка, дальняя родня из выселка и — три раза в неделю — Мокеиха.

Мокеиха ходила с июня.

Ходила она не по доброте, а потому, что так надо, и потому, что они с Сорокиной были ровесницы и знали друг друга с двадцатых годов.

Похороны были двадцать третьего.

Хоронили в разгар уборки, и это отдельная деревенская проблема.

Проблема в том, что на похороны нужны люди.

Нужно копать могилу — это шестеро мужиков на полдня. Нужно нести гроб — это восемь человек. Нужно накрыть стол — это женщины. Нужна машина.

В августе всех этих людей нет.

Решается это так: могилу копают вечером или ночью, гроб несут те, кто в этот день не в поле, стол накрывают пенсионерки, машину даёт колхоз без разговоров.

Могилу копали двадцать второго вечером.

Копали шестеро, с семи до одиннадцати, при фонарях, и я в этом участвовал, потому что бригадир, и потому, что копать могилу — это не работа, а обязанность.

Земля в августе сухая и тяжёлая.

Генка Сорокин не приехал.

Внук, единственный близкий человек, восемьдесят третьего года призыва, служил в Забайкалье и должен был вернуться в ноябре.

Телеграмму дали двадцать первого.

Отпуск по случаю смерти бабушки в Советской Армии не полагался — полагался он по смерти родителей или лица, их заменяющего, — и Генкина бабушка формально таковым не была, хотя фактически была с семьдесят четвёртого года.

Командир части ответил телеграммой.

Ответил он вежливо: в предоставлении краткосрочного отпуска отказано в связи с отсутствием оснований, соболезнуем.

Про это в селе говорили неделю.

Говорили без злобы и без обличений, потому что все понимали, что командир части не при чём и что так положено, — и всё равно каждый день кто-нибудь вспоминал.

Генка вернулся четырнадцатого ноября.

На могилу он пришёл на второй день после возвращения, один, и просидел там, по рассказам, часа два, и ни с кем про это не разговаривал.

Теперь про Кузнецову.

Пелагея Тимофеевна Кузнецова, шестидесяти четырёх лет, доярка, мать Саньки, — на похоронах была.

Была она там от начала до конца.

Она пришла в дом двадцать второго, когда обмывали и обряжали, и участвовала в этом наравне со всеми, и никто этому не удивился, потому что они четвероюродные через покойную Пелагею-старшую.

На кладбище она стояла в первом ряду.

На поминках сидела за столом.

Всё это было совершенно нормально и правильно, и никакой сенсации в этом не было, потому что вражда враждой, а похороны — это другое, и в деревне это понимают все.

А через две недели началось.

Через две недели, в первых числах сентября, Кузнецова стала ходить на могилу.

Ходить она стала по воскресеньям.

Каждое воскресенье, после обеда, она шла полтора километра в гору на кладбище, стояла у могилы Сорокиной минут двадцать и возвращалась.

Первые два раза село решило, что это скорбь.

На третий раз кто-то из женщин пошёл следом — не подглядывать, а просто по дороге, — и услышал.

Кузнецова с ней разговаривала.

Разговаривала она вслух, негромко, обстоятельно и, судя по всему, продолжала спор.

Про что именно — разобрать не удалось.

Разобрали отдельные слова, и среди них были «а ты говорила» и «вот теперь и посмотрим», и этого хватило, чтобы к середине сентября всё село знало.

Обсуждали месяца полтора.

Обсуждали с наслаждением, и версий было несколько, и главная была та, что она ходит доругиваться, потому что при жизни не доругалась.

Мокеиха эту версию поддерживала.

Мать — нет.

Мать по этому поводу выговорила одну вещь, и выговорила она её на кухне, в конце сентября, когда я не выдержал и спросил.

— Мам, а зачем она туда ходит?

Мать посмотрела на меня.

— Дак а к кому ей ещё ходить.

Я это тогда не понял и понял через год.

Дело в том, что Пелагея Кузнецова и Дарья Сорокина с семьдесят девятого года не разговаривали.

Шесть лет.

Шесть лет они жили через два