Из Яви в Навь - Евгения Владимировна Потапова

— Ничего, родная, — тихо сказала она спящей. — Утро вечера мудренее. А я пока посторожу.

За окном завыл ветер, но в избе было тихо и спокойно. Баба Надя сидела, изредка поглядывая на спящую, и вязание в её руках постепенно превращалось в тёплый шерстяной носок — обычный, шерстяной, как будто никаких чудес вокруг и не происходило.

Баба Надя за вязанием и не заметила, как задремала. И тут же в её сон проник Морок. Она очнулась от странного ощущения — будто кто-то дышал ей прямо в лицо. Она резко открыла глаза и увидела перед собой перекошенное лицо Морока. Его чёрные, как смоль, глаза сверкали в полумраке, а тонкие губы растянулись в ухмылке.

— Ну здравствуй, баба Яга, костяная нога, — прошипел он, обнажая ряд острых зубов.

Баба Надя не дрогнула. Она медленно положила вязание на колени и прищурилась:

— А ты, я смотрю, как всегда вовремя. Рыбку упустил, вот и приполз к старухе за советом?

Морок зашипел, его тень на стене изогнулась неестественным образом:

— Моя добыча. Моя! Ты думаешь, твои глупые травки и заговоры смогут удержать то, что по праву принадлежит мне?

В углу избы заскрипели половицы. Баба Надя украдкой бросила взгляд на Оксану — та спала беспокойно, её веки дрожали, будто она чувствовала присутствие незваного гостя.

— По праву? — фыркнула бабушка, незаметно сжимая в кулаке вязальную спицу. — Ты же сам знаешь, Морок, что в нашем деле нет никаких прав. Есть сила — и есть слабость.

Она резко ткнула спицей в воздух перед собой. Раздался визг, и тень Морока отпрянула к стене.

— Ах ты старая ведьма! — завопил он, его голос стал резким и визгливым. — Ты заплатишь за это! Все вы заплатите!

Баба Надя встала, расправляя плечи. Её тень на стене вдруг стала выше, массивнее, обрела очертания чего-то древнего и грозного.

— Уходи, — сказала она просто, но в её голосе зазвучала сталь. — Пока я не напомнила тебе, кто в этой избе настоящая Баба Яга.

На печи с грохотом упал чугунок. Оксана вскрикнула во сне. А когда баба Надя моргнула — Морока уже не было. Только за окном ветер выл чуть громче обычного.

Она тяжко вздохнула и подошла к спящей, поправив ей одеяло.

— Ничего, голубка, — прошептала она. — Это всего лишь сон. Утро вечера мудренее.

Она вернулась в кресло, взяла в руки вязание, но теперь её взгляд был настороженным. Спицы постукивали в новом, тревожном ритме, а за окном ветер продолжал свою нескончаемую песню.

Глава 61 Ты представляешь, мне больно!

Ночь эту пережили спокойно, без происшествий, больше никто в дом не ломился, а утром Оксана проснулась сама, потянулась и громко зевнула.

— Проснулась? — спросил Степаныч.

Он опять возился около печки. На кресле, которое стояло около дивана, лежала пара шерстяных разноцветных носков.

— Сейчас кресло уберу, — подскочил Степаныч. — Это баба Надя всю ночь носки вязала. Даже не уснула. За это время пару связала. Представляешь? Вот это скорость. Эти она тебе в подарок оставила.

— А сама она где? — Оксана села на диване и снова зевнула.

— Убежала домой. У нее же корова, а такая скотина требует к себе особого отношения.

— Ясно, — кивнула Оксана.

По старой привычке она стала растирать ноги и с удивлением посмотрела на домового.

— Что-то не так? — с тревогой спросил тот.

— Я их чувствую. Представляешь?! — воскликнула она с радостью.

Оксана попыталась пошевелить пальцами, и у нее получилось. Конечно, не так, как у здорового человека, но чуть-чуть, едва заметно, шевельнулись. Она потыкала в ноги ноготками.

— Не то, — мотнула она головой. — Дай мне булавочку, — попросила Оксана домового.

Тот принес ей английскую булавку. Она открыла ее и принялась тыкать в свои ноги.

— Ты совсем что ли сдурела? — Степаныч выставился на нее с изумлением.

— Мне больно. Ты представляешь, мне больно! — радовалась она.

— Вот ведь баломошка какая дурная, вредит себе и радуется. Вы там в своих городах совсем, что ли, все посдурели? — проворчал он.

— Ты не понимаешь. Я до этого ног не чувствовала совсем. Они у меня словно ватные были, как какие-то чужие отростки. А теперь вот. Но мышцы, конечно, дряблые, может, и усохли. Но главное — чувствительность вернулась, а значит, при должной тренировке я могу начать ходить.

Степаныч почесал затылок, наблюдая, как Оксана продолжает тыкать булавкой в свои ноги с детским восторгом.

— Ну ладно, раз тебе от этого весело… — пробормотал он. — Только не переусердствуй, а то баба Надя вернётся, а у тебя все ноги в дырочках. Она мне уши оторвёт.

Оксана рассмеялась — звонко, по-настоящему. Этот звук, казалось, разогнал последние тени в избе.

— А где Василиса? — спросила она, откладывая булавку в сторону.

— Спит ещё, — ответил домовой, подбрасывая в печь дров. — Всю ночь книжки свои штудировала. Говорит, надо тебе новые упражнения придумать.

Оксана осторожно подвинулась к краю дивана и опустила ноги на пол. Холодные половицы заставили её вздрогнуть.

В избу кто-то постучал.

— Входи, открыто! — крикнула Оксана.

— Ты бы для порядку спрашивала, кто там, — нахмурился Степаныч. — А то вдруг какой чужак в хату ломится. Обидит ещё ненароком.

— А ты дашь ему меня обидеть? — усмехнулась Оксана, натягивая на повреждённый глаз повязку.

В избу вошла Василиса, а за ней проследовала Люба.

— Утра доброго. Как спалось? — поинтересовалась Васька. — Мы вот тебе пирожочков принесли: с капустой и грибами и с яблоками.

— Крепкого здравия, бабоньки. Спала отлично, выспалась. Благодарю от души за ваши гостинцы, — улыбалась Оксана.

— Так для здоровья, — кивнула Василиса. — Баба Надя меня к тебе отправила, а сама отдыхать будет. Я вот Любу захватила с собой, чтобы она тебя осмотрела. Я-то не доктор, могу и пропустить чего. Я вот всю ночь сегодня разные медицинские энциклопедии читала, акупунктуры всякие изучала. В голове теперь одна сплошная каша.

— Бабоньки, вы завтракать будете? — спросил их Степаныч.

— Я от чая не откажусь, — ответила Василиса. — А ты, Люба?

— Можно, — кивнула она, доставая из своей сумки разные медицинские инструменты. — Я, правда, не невропатолог, но как чувствительность проверяют — помню.