Мифы и реалии пушкиноведения. Избранные работы - Виктор Михайлович Есипов

Нет, в данном случае дело обстоит иначе: поводом для написания стихотворения «В прохладе сладостной фонтанов…» послужили, как это установил Н. В. Измайлов, «Крымские сонеты» Мицкевича. Но в процессе работы произошло нередко встречающееся у Пушкина переосмысление замысла.

Пушкин, по-видимому, не разделял общего восторженного отношения к крымскому творению польского собрата из-за ориентализма сонетов, из-за их излишней стилизации в духе персидской поэзии. Этим и объясняется отсутствие его отзыва на их появление.

И вот через какое-то время он все-таки задумал откликнуться на «Крымские сонеты» стихотворением, в котором собирался противопоставить «восточным краснобаям» поэта истинного, могучего. Но во время упомянутого пребывания в Тифлисе, возникло имя и облик другого могучего поэта – Руставели, – привлекшие внимание Пушкина, а потом неожиданно всплывшие в памяти при работе над стихотворением.

Этому предположению соответствует тот факт, что стихотворение, судя по черновикам, писалось трудно и с перерывом. Так, в исследовании автографа, произведенном Н. В. Измайловым, указывается, что последние два четверостишия написаны и расположены отдельно от первой части[523]. Кроме этого, исследователь отметил:

«…набросав первые четыре строфы, занявшие почти всю страницу тетради, Пушкин под последним стихом ”Гиреев ханские пиры“ поставил спиральный росчерк – разделительный знак, означавший конец первой части стихотворения и, вероятно, перерыв работы над ним»[524].

То есть вторая часть стихотворения, в которой и содержится противопоставление неназванного поэта «сынам Саади», писалась отдельно от первой, и между их написанием, вероятно, имелся перерыв в работе.

Вот во время этого перерыва и могло произойти переосмысление первоначально задуманного, и Мицкевич был заменен Руставели.

Отметим еще, что пушкинское «не вымышлял с такою силой / так хитро сказок» – в полной мере может быть отнесено к главам «Витязя в тигровой шкуре», а вот к Мицкевичу отнести «вымышление» сказок не получается.

Небезынтересно в этом смысле обращение к самой поэме «Витязь в тигровой шкуре».

Так, одеянием герою поэмы служит шкура зверя, вывернутая мехом наружу, таков же и его головной убор.

Находятся соответствия и пушкинским тропам «стихов гремучим жемчугом» и «нитям праздного веселья».

У Руставели:

«…сложил стихами, как жемчуг, нанизанными» (Вступление, строфа 7), «Это персидское сказание, переложенное на речь грузинскую, Как жемчужину, надлежит лелеять в ладонях» (Вступление, строфа 9)[525].

Неназванный Пушкиным поэт, по его определению, «прозорливый». Синонимами этого слова являются «дальновидный, догадливый». Недалеко по смыслу и определение мудрый.

А у Руставели находим: «Поэзия (стихотворство) изначально одна из сфер мудрости» (Вступление, строфа 12)[526].

Слово «мудрость» повторяется в поэме многократно.

Время-пространство Руставели всеобъемлюще. Оно включает в себя как видимое, так и незримое, земное и небесное, преходящее и вечное. Прекрасной и совершенной создана Вселенная, как совершенный, целостный, завершенный акт творения. Она бесконечна в своем многообразии, вечна, славна и возвышенна, венцом же этого прекрасного «мира, полного несметных красок», является человек[527].

Руставели предстает в своей поэме еще и философом.

Таким образом, версия М. К. Азадовского, по которой неназванным Пушкиным поэтом является Шота Руставели, представляется наиболее правдоподобной.

«Оставя честь судьбе на произвол…»

(Пушкин и Аглая Давыдова)

С Аглаей Антоновной Давыдовой, женой генерал-майора в отставке Александра Львовича Давыдова, Пушкин встретился в селе Каменка Чигиринского уезда Киевской губернии, имении Е. Н. Давыдовой, матери Александра Львовича. Приезд его в Каменку с разрешения благоволившего к нему кишиневского начальника генерала И. Н. Инзова датируется 18–22 ноября 1820 года. С перерывами для поездок в Киев и Тульчин пребывание Пушкина в Каменке затянулось до 3 марта 1821 года. Тут и пережил он очередное романтическое увлечение.

Аглая Антоновна (1887–1847), француженка по происхождению, дочь герцога де Граммона, была на 14 лет моложе мужа, с которым познакомилась семнадцатилетней девушкой в 1804 году в Митаве, центре французской эмиграции в России. Она была хороша собой и нередко становилась предметом любовных домогательств. В одном биографическом очерке конца ХIХ века Аглая Антоновна характеризовалась как особа «весьма хорошенькая, ветреная и кокетливая», которая «как истая француженка, искала в шуме развлечений средство не умереть со скуки в варварской России»[528]. Известны стихи Дениса Давыдова, двоюродного брата Александра Львовича, обращенные к нашей героине в 1809 году, где она предстает в образе роковой женщины:

…Мать страшится называть тебя

Сыну, юностью кипящему,

И супруга содрогается,

Если взор супруга верного

Хотя раз, хоть на мгновение

Обратится на волшебницу.

По утверждению сына Дениса Давыдова, во время военных действий 1812 года «от главнокомандующего до корнетов всё жило и ликовало в Каменке, но главное – умирало у ног прелестной Аглаи»[529].

Во время пребывания Пушкина в Каменке Давыдова отнюдь не утратила еще своей привлекательности, и, судя по всему, между ними возник непродолжительный роман. Об этом есть кое-что в воспоминаниях И. П. Липранди, на ту же мысль наводят пушкинские стихи, обращенные к ней (их мы рассмотрим чуть позже), ее имя присутствует в первом так называемом Донжуанском списке Пушкина. В рукописях Пушкина имеются изображения Аглаи и ее дочери Адели, относящиеся, правда, к более позднему времени, выявленные в свое время Т. К. Галушко[530].

Мы не располагаем достоверными сведениями о том, встречался ли Пушкин с Аглаей после марта 1821 года. По-видимому, в 1822–1823 годах она переселилась в Петербург, где дочери ее были приняты в Екатерининский институт, в связи с чем упомянуты в дневнике А. О. Смирновой-Россет, учившейся там же[531].

В конце 1820-х годов Аглая Давыдова вместе с дочерьми уехала в Париж, где через какое-то время после смерти мужа (1833) вышла замуж за генерала Ораса Себа де ля Порта, впоследствии ставшего министром иностранных дел Франции.

Что касается стихов, которые пушкинисты связывают с Аглаей, то тут можно с уверенностью утверждать: они написаны уже после того, как романтическое увлечение Пушкина кончилось и на смену ему пришло нескрываемое чувство неприязни. Всего этих стихотворений пять, приводим их названия в последовательности, учитывающей предполагаемое нами время написания:

Кокетке,

Эпиграмма («Оставя честь судьбе на произвол…»),

«A son amant Eglé sans résistansce…»,

«J’ai possédé maîtresse honnête…»,

«Иной имел мою Аглаю…»[532]

Первым было, по-видимому, стихотворное послание предмету недавнего увлечения – стихотворение «Кокетке» (во всяком случае, черновой его вариант). Затем была написана «Эпиграмма» («Оставя честь судьбе на произвол…»), которая датируется 5 апреля 1821. Через два месяца, в начале июня (1–5 июня) Пушкин вновь не по-доброму вспоминает Аглаю – пишет в ее адрес