Свой остров - Ааду Хинт

Он получает от Наадж новое письмо, и этим она еще больше привязывает его к себе:

«Я хочу помочь тебе, Лаас. Я слабее, чем ты думал, и, кажется, даже слабее, чем я сама себя представляла. Я все еще не плакала. Если бы ты приехал, я бы хоть выплакалась и почувствовала бы себя сильней. Но пользы от этой моей силы? Оружие Мийи — это ее слабость. Прости меня, Лаас, но я не могу хорошо думать о Мийе.

Лаас, ты должен был сказать мне про свои отношения с ней, я бы не допустила тебя так близко к себе. Теперь все гораздо труднее. Аксель тебе непременно поможет, я тоже — сколько смогу. Но тебе придется от нас обеих отказаться, Мийя на другое не согласится. И тебе останется твоя работа. О боже, Лаас, я безумно хочу быть рядом с тобой, почему я так хочу этого? Я не нуждаюсь в твоем сочувствии, я хочу твоей любви. Горе любви, которая не поднимается над сочувствием, сказал какой-то философ. Если твоя любовь ко мне достигла своего предела, тогда все бесполезно, у меня не остается больше ни одной зацепки.

Если бы ты приехал! Когда я брела домой, то надеялась, что ты уже здесь. Если бы хоть намекнул, что хочешь видеть меня, я бы приехала к тебе. Я не устала, но меня охватывает какая-то дрожь. Мне холодно. Я сожгла те спички, на пальцах ожоги, но боли не чувствую.

Прошло несколько часов. Что со мной творилось! Теперь мне жарко, горю огнем. Хоть бы исчезла эта ледяная ясность в моей голове, слышу отчетливо море, вижу его серые волны, ощущаю запах влажной тины, тумана — но это лишь горит лампа, и нет рядом даже мамы. Нет здесь тебя! Тебя!

Если бы можно было обо всем рассказать матери, она поняла бы, помогла, утешила. Мама, мама! И у тебя ведь, Лаас, есть мать. Почему ты так далеко... И все уходишь... Побудь со мной в эту ужасную ночь, нет у меня света, Лаас, помоги, очень темно и слишком тяжело. На дворе ночь, побудь со мной».

— Конечно, я с тобой, — шепчет он, будто она услышит его.

Аксель ответил коротко:

«Не совсем это мужские дела, какими ты занимаешься, скорее это такие, в кавычках, мужские деяния, которыми в переходном возрасте занимается в новеллах Якобсона малышня. Ты вроде бы постарше.

Я не хочу бросать камень из такой дали, да и невозможно угодить им отсюда в цель. Мне просто по-человечески жаль тех, с кем ты играешь. Но, может, они сами хотят такой игры, и, возможно, это в какой-то степени на пользу тебе — и им тоже.

А вообще я не должен был тебе писать».

Лаас не читал сборника новелл Якобсона о «мужских деяниях», но ведь без господней воли и воробей с крыши не слетит: разве бы он, Лаас, мог поступить иначе, чем поступил? Он не должен был идти потом к Мийе — это верно, не смел. Он и сам не понимает, почему он пошел.

От Мийи приходит полное боли, но злое и запальчивое письмо, Лаас-де напоминает члена Армии спасения. По слухам, девица его пьющая и гулящая и хочет любой ценой выскочить замуж. Возможно, Лаасу скоро опротивеет его роль самаритянина. И вообще он недостоин того, чтобы умирать из-за него, Антон бы никогда не поступил так подло. В любви Лааса не было ничего, кроме голого эгоизма. Он — жалкая кукушка, которая не в состоянии что-либо создать и потому ищет чужие гнезда. Она, Мийя, только теперь смогла правильно оценить своего мужа.

Письмо Мийи причиняет Лаасу боль, особенно задевает сравнение с Антоном. Но и он теперь видит Мийю насквозь. Бедненькая, чего же она тогда полюбила такого, как он, жалкого человека.

Наадж, будь она трижды гулящая, не написала бы так. Гулящая не станет приходить в отчаяние, гулящей все равно, с кем она спит.

Лаас даже обрадовался, что с Мийей все разрешилось так просто, как и в предыдущий раз. Явно она все придумала, ничего у нее не было, иначе бы она так смело не писала.

Кажется, с ней все кончено. Иногда он еще видит ее во сне, но его неудержимо влечет к Наадж. Он пересылает ей письмо Мийи, добавив от себя, что все, что касается Наадж, то это просто желчная ревность. Но в отношении его, Лааса, Мийя все же права. Ее поистине мужественный супруг конечно же никогда бы не поступил так, как поступил он, Лаас. Скоро рождество, и можно ли ему приехать в Раагвере? И пусть Наадж не укоряет его...

Наадж:

«О Лаас, я так рада! Готова прыгать от счастья. Маму я уже кружила по комнате (в последнее время она и без того сомневается в моем разуме), тебя бы я, кажется, задушила в объятиях! Я не хочу больше думать о тех страшных днях, да я и не думаю о них. Теперь ведь все хорошо, не правда ли? Знаешь, мне кажется, если мы будем держаться вместе, то одолеем любую напасть. Я было уже подумала, что ты оставил меня. Но я, помимо всего, брат тебе и сестра...

У меня сейчас такое желание смеяться, во все горло, от всей души, вместе с тобой. Оказывается, моя любовь — это всего-навсего желание выскочить замуж, любовь, которая может быть обращена к кому угодно. Ты — Армия спасения, я — гулящая. Все эти комплименты, которыми меня одарила Мийя, я бы хотела повторить тебе, но только нежно, мягко, словно снимая засохшие струпья. Как же мне хорошо. Я думала, что не смогу больше смеяться. Теперь же все во мне — один смех.

Сегодня мы с братом рубили можжевельник, с утра до вечера, руки мои болят и все исцарапаны. Непривычная работа, но я была такой усердной, что даже брат остался доволен. Он ведь не знал, что для меня это было вместо наркоза. Никакого возмездия я никому не желаю. Мне было ясно всегда, а теперь и того яснее, что я не умею никому завидовать.

Значит, ты приедешь! Подруга прислала мне книгу — по психологии, вот это орешек! Достанет грызть обоим. Но у меня есть и настоящие коричневые сладкие орешки, скоро мы